В.К. Егоров О «КАК БЫ» КАК СОЦИОКУЛЬТУРНОМ ЯВЛЕНИИ

Отправлено 24 авг. 2015 г., 6:23 пользователем Vladislav Moiseev

Для обсуждения заявленной темы обращусь к ряду актуальных вопросов. При этом подчеркну: задача интеграции культуры в программы развития в полном объеме является одной из приоритетных для ЮНЕСКО, о чем свидетельствуют те же материалы конференции ООН по устойчивому развитию «Рио + 20» (июнь 2012 г.). 

А теперь о том, что такое «как бы» – оговорка, стилистическая погрешность или своего рода суждение, уточнение содержания какого-то феномена, явление, которое «обнаруживается как бы собою» (В.И. Даль)? Рассмотрим ряд примеров. 

Подчас утверждается, что одна из проблема современного развития в том, что тип, характер социально-политического взаимодействия по имени «борьба» доминирует над другими возможными и желательными видами разрешения различных противоречий. Речь идет о нежелательности борьбы с «традиционной нацеленностью политических оппонентов к абсолютной победе и полному разгрому другой стороны… Результаты исследований (российских. – В.Е.) наглядно констатируют определенный инфантилизм политической культуры. Во взаимодействии власти и общественных объединений наблюдается преобладание отношений, в которых каждая из сторон стремится к реализации своих интересов… вместо отношений, направленных на обеспечение баланса в реализации интересов всех взаимодействующих субъектов»

Насколько в политике возможна борьба без последовательного и даже жесткого отстаивания своих интересов – вопрос риторический. Но насколько верно сводить наши проблемы к зрелости политической культуры? Тем более к культуре как таковой. На мой взгляд, дело скорее не в политической культуре и даже не в том, что не все зависит от нее. В России еще не закончился переходный период, в массовом общественном сознании еще не устоялся статус многих значимых, многочисленных участников социально-экономического взаимодействия. Не определено до конца их место в такой части фундамента общественных отношений, как собственность. В глазах значительной части населения часто собственность – «как бы» собственность, собственники – «вроде» собственники. А политическая культура у нас нормальная, вполне зрелая – она произрастает не из умозрительных пожеланий, а из действительности. Она, говоря современным языком, адекватное социокультурное явление.

В приведенном примере, в тех, которые будут рассматриваться далее, выражение (суждение) «как бы» отражает одну из важных, существенных сторон своеобразных явлений. Явлений в их кажущемся качестве. Здесь прослеживается от немецкой классической философии до М. Хайдеггера идущая линия утверждений о том, что в феномене следует видеть разную степень достоверности бытия, что ему присуще и «показывание себя на себе самом», и «скрывание себя». Оттеняется то, что для сознания характерна относительная упорядоченность. Фокусируется внимание на точности используемой терминологии, фиксируются «утонченные и вульгарные культурные формы» понятий, заключается то, что позволяет проверять их на истинность или ложность

Общеизвестно, что постсоветские годы были разными, нулевые вселяли (и небезосновательно) оптимизм. Вместе с тем даже в предкризисное время не только политики, политологи, но и философы нередко давали весьма пессимистические оценки и прогнозы. В полемически заостренной статье такого известного ученого, как П.С. Гуревич, читаем: «Социальные философы показывают, что все сферы общественной жизни сегодня страдают от переизбыточности. Обилие товаров, не находящих потребителя, создают угрозу кризиса. Значительные финансовые потоки, направляемые на реализацию отдельных социальных задач, не расходуются по назначению. Поток информационной продукции обнажает духовную пустоту. Появляется возможность создать такое множество политических партий, что это превышает потребности гражданского общества и не диктуется социальной целесообразностью. Чиновничество воспроизводит себя с геометрическим энтузиазмом… В поисках опоры власть обращается к идеологическим ресурсам. Этот процесс можно считать позитивным. Политика остро нуждается в мировоззренческой аранжировке, которая помогла бы осознанию тех задач, которые стоят перед обществом. Возрастает потребность в мотивировке социальных целей, в выработке реальных общественных ориентиров…» Но «Социальная мысль редуцируется до политического лозунга». А что «тревожит социальную философию? А вот что – стабильность перестала быть ценностью». Что же получается: безусловно достигнутая общественная стабильность была чуть ли не «как бы» стабильность?

По поводу «узлов», в том числе очерченных Гуревичем, сказано немало. При этом многие авторы концентрируются вокруг перипетий становления гражданского общества. В самом общем виде гражданское общество – это «общество, в котором сочетаются частные и общие интересы», достигнуты «партнерские отношения с государством» и общество способно «поставить государство под свой контроль»; это общество, в котором его члены могут «реализовать свои права и обязанности». Однако это еще и «общество, контролирующее не только государство, но и богатства страны, общество с развитыми партнерскими отношениями между обществом, государством и экономикой». А экономические отношения, бизнес-проблематику часто опускают не только в политической полемике, но и в научных публикациях по этим вопросам. В таком случае куда-то «в тень» уходят базовые общественные интересы, а стало быть, и базовые проблемы. 

Получается опять-таки «как бы» напряженная борьба за «как бы» первостатейные общественные интересы? Ведь борьба за власть без борьбы за насущные потребности людей – это циничная борьба за «кресла» во власти. Поэтому относительно и докризисного времени, и настоящего речь надо вести не о потере стабильностью ценностного статуса, а о своеобразном наполнении некоторыми политическими и экспертными элитами самого понятия «стабильность». Обществу часто предлагается созерцать «как бы» стабильность, поскольку основа общественной стабильности без экономического, социально-экономического наполнения, без принятых большинством реальных ориентиров развития, по меньшей мере, не прочна. Стабильность у нас в последние годы была действительной во многом потому, что власть демонстрировала большее понимание этих проблем, чем, например, так называемая, несистемная оппозиция. Можно сказать и так: философия политики власти, опирающаяся на ее понимание философии российской культуры, традиций, менталитета, была глубже, что и обеспечивало эту самую социальную стабильность. Без «как бы». 

Существенно и следующее: некоторое время назад понятие «гражданское общество» было практически заменено, отмечает В.Г. Федотова, на понятие «хорошее общество». «В определенной мере это стало следствием того, что идеи гражданского общества, общественных интересов оказались “под давлением” популярной (и надо подчеркнуть – активно навязывавшейся) американской формулы: “Что хорошо для Дженерал Моторс, хорошо для Америки”». Бизнес как бы выводился из-под контроля этого самого «хорошего общества», будучи возведенным в ранг его неотъемлемой части. И только с 60-х гг. ХХ в., благодаря усилиям известного американского юриста Р. Найдера, примат данного тезиса был поставлен под вопрос, так как гражданское общество по своей сути должно контролировать и корпорации, «не только государство, но и богатство». Без такого понимания усилия по созданию полноценного гражданского общества – «Сизифов труд», ибо старания во многом уходят на создание «как бы» гражданского общества. 

Известный российский юрист Д.А. Керимов идет в своих выводах еще дальше. По его мнению, мировая и отечественная литература, посвященная гражданскому обществу, свидетельствует, что оно, «так же как и правовое государство, скорее теоретический идеал, чем практическая реальность, более движение к нему, чем определенное состояние» и «его черты в действительности не нашли своего полного воплощения ни в одной стране мира». А затем, отмечая значение частной собственности для «активизации творческой инициативы» людей, «преодоления застоя в экономике», «низкого жизненного уровня населения» и пр., Керимов напоминает, что равенства в обладании собственностью нет и не может быть, а потому «частная собственность таит в себе угрозу разрушения самой идеи гражданского общества». Соглашаясь со всем, не могу не отметить: последний тезис не бесспорен, хотя бы потому, что гражданское общество – это не общество всеобщего благоденствия и согласия. 

Конечно, одними социально-политическими «скрепами» общество не цементируется. Тем более, народ не живет преимущественно политикой и правом. Но есть во всем этом и такой момент. В принципе ведь известно, какая часть экономики, ресурсов страны находится в частных руках. Однако экономическая власть создает видимость своей непричастности к острым проблемам, волнующим население. Пусть отвечает политическая власть или те, кто с ней ассоциируются. Получается, что сосредоточиваясь на сугубо политических проблемах, не затрагивая бизнес, экономические отношения, люди борются (и субъекты гражданского обществ ориентируют на это) во многом не столько с реальной властью, сколько с ее фантомами. А это уже во многом «как бы» борьба за «как бы» действительные интересы граждан. М. Вебер, пожалуй, назвал бы это отношением двух несовпадающих видов рациональности – по цели и по ценностям. 

Так или иначе, без соблюдения баланса между социальными запросами общества и интересами экономического развития недостижима социальная стабильность. Но без него нет и нормальной экономики. Анализируя принципы социально-экономической политики в Германии, Дании, Италии, Франции, Швеции, специалисты, в частности, отмечают такие цели, как создание «своеобразной экономической системы, способной обеспечить достижение социального, экономического и политического равновесия», стремление «находить золотую середину между крайностями: социальной защищенностью и экономической эффективностью…». Идеалы понятны и привлекательны, жизнь сложнее и разнообразнее.

Нельзя не иметь в виду и социально-исторический фон, на котором обсуждаются такие проблемы. Интересны, например, сравнения России и Польши – проблемы же на самом деле не специфически российские. Польский и российский авторы пишут: «В обеих странах с начала 1990-х первоначальная ориентация на ценности западной модели модернизации (либерализм, свобода, мораль успеха, а у поляков также идея возвращения к европейским корням) сменилась доминированием ценностей безопасности и стабильности, с опорой на государство в решении социальных вопросов». И там, и там «обозначился “левый поворот” в модернизационных процессах. <…> Среди поляков сторонников левого поворота… <…> …Больше; однако не правы те, кто на подобных основаниях делает “пессимистический вывод об отсутствии социальной базы для современной инновационной модернизации”, т. к. время показало, что нельзя относить «цивилизации и культуры к числу “нереформируемых”, поскольку там присутствовали традиционные ценности, диаметрально противоположные “морали успеха” и индивидуализму западных стран». Весь мир заговорил о модернизационном рывке «азиатских драконов». «Это убедительно свидетельствует в пользу того, что необходимо рассматривать ценности в контексте национальной культуры, а не с позиций инокультурного опыта. И не ставить под вопрос креативность собственного народа, а перевести вопрос в позитивную плоскость: как сделать наши национальные ценности основой модернизации?» А это намного сложнее, нежели калькировать зарубежные разработки, подменяя «такими трудами» настоящую и творческую переработку богатого и поучительного опыта других стран и народов. Последнее – «как бы» освоение опыта других. Интеллектуальное же бесплодие всегда чем-нибудь прикрывается. У нас в подобных случаях сетованиями на свой народ, на трагическую обреченность реформаторов в России и т. п. 

Многие страны, осваивающие уроки современного кризиса, кажется, подходят к осознанию необходимости смены самой философии развития. Идет поиск новых идей, которые позволили бы развиваться хотя бы несколько иначе, чем раньше. Ведь именно ранее господствовавшие экономические (да и иные) каноны и привели к окончанию стабильного времени. Но, во-первых, уход ценностей стабильности с авансцены – это все-таки «как бы» уход, его видимость. Прежде всего потому, что сторонников нестабильного развития (революционеров, ультрареформаторов) априори меньшинство. А революции – ничто иное, как нервный срыв национального организма. Во-вторых, вопрос в том, какие же ценности приходят на смену ценностям стабильности. 

Приведу выводы четырехлетней давности, когда и на горизонте не маячили основания патриотического подъема, связанные с присоединением Крыма, колоссальным давлением на Россию и т. п. «С началом мирового экономического кризиса в 2008 г. стабильность уходит в общественном сознании на второй план, появляется запрос на другие ценности. Социология довольно четко показывает, что… (впервые после распада СССР) такими актуальными ценностями стали патриотизм, державность, самобытность. Исследования ВЦИОМ 2010–2011 гг… показывают, что ценности патриотизма и демократии считают самыми важными 24% и 28% респондентов соответственно. В понятие патриотизма в большинстве случаев вкладывается глубоко позитивный смысл, предполагающий уважительное отношение к собственной стране, ее культуре, ее прошлому». Равновеликость ценностей патриотизма и демократии многого стоит. Но важно акцентировать внимание на том, что не ценности стабильности «потеряли в весе», поблекли в глазах большинства населения концепции, политико-идеологизированные попытки развести на непреодолимую дистанцию то, что стоит за патриотизмом, социальной стабильностью и экономической эффективностью. Культура, менталитет, традиции нашего народа гораздо органичнее интегрированы в сам тип движения, именуемый развитием, – от старого к новому, от одного качества к другому, чем кажется некоторым так называемым («как бы») элитарным интеллектуалам. 

Многие вполне утилитарные политические дискуссии нередко уходят корнями в философские толкования проблем культуры. В целом, например, принята концепция, наиболее основательно разрабатываемая В.М. Межуевым, согласно которой мы имеем дело с историческим становлением трех культурных «слоев», движением культуры по схеме «этническая – национальная – массовая», со всеми сложностями их взаимодействия. Массовая культура связывается именно с особенностями развития европейской цивилизации. Это в широком культурно-историческом измерении. В узком, «прикладном» – массовая культура является порождением постоянно возрастающих возможностей интенсивно развивающихся массовых коммуникаций, легко преодолевающих любые границы, не только государственные, но и цивилизационные. Известный европоцентризм этой схемы оговаривался автором. Но, скажем, Б.С. Ерасов настаивал, что в этой «философской схеме» все-таки присутствует элемент «однолинейной эволюции», восточные общества неправомерно безоговорочно относить к типу цивилизаций «пройденного этапа» развития человечества, к «ранним этапам истории». По понятным причинам термин «восточные» употреблять в контексте исторической обреченности «традиционных» цивилизаций теперь уже не принято. Не убедительно. Однако вот что примечательно: не принято как-то употреблять и выражения, утверждающие наличие «как бы» традиционных обществ, обществ с видимостью традиционализма и настоящих традиционалистских. Хотя вполне расхожими являются такие оценки и выражения, как видимость демократии, так называемые цивилизованные общества и т. п. В одном случае «как бы» применяется, в другом нет. И не потому ли, что вольно или невольно такого рода обозначениями – наличие или же отсутствие «как бы» – тому или иному качеству явлений «присваивается статус» символов-идей, как известно, «имеющих склонность» становиться убеждением, идеологией? 

Есть и показательные нюансировки «схем» развития культуры. Так, Н.С. Галушина пишет, что «этническая группа – нация – цивилизация» выстраиваются в своего рода «иерархию культурных общностей». А цивилизация – это «метакультурное образование, объединяющее несколько близких культур. Такому пониманию не противоречит и концепция локальности, так как многие локальные цивилизации… с одной стороны, имеют свои собственные, особенные основания, с другой – объединяют многие вполне самостоятельные культуры». Возникают вопросы: куда же идет человечество, следуя таким векторам развития? Действительно ли оно вступает в принципиально новый этап истории? Наступает или уже наступила информационная эра? Но в самом ли деле, как подчас говорят, культура не успевает за научно-техническим прогрессом? Как отнестись к идеям, всё настойчивее звучащим теперь уже не только в публицистике: цивилизация устала (начинает уставать) от культуры; цивилизации не только мешают табу, лимиты, предостережения культуры (так было всегда), но она, цивилизация, теперь уже готова заместить культуру, созрела для этого. И таким образом уже на философском уровне предлагается думать не о каком-нибудь неокультурном этапе развития культуры, а о посткультурном этапе исторического развития. «Этническая культура» – «национальная культура» – «массовая культура» и… Или это только название такое: цивилизационная культура вместо массовой, следом за массовой? Проще – цивилизация. Но культура и цивилизация, как известно, – не одно и тоже. Значит, все-таки цивилизация приходит на смену культуре? Или это будет – «вроде бы» культура? А, возможно, это только нечто похожее на новое прочтение давнего противостояния сциентизма и антисциентизма, рождавшего и такие идеи, как «научный империализм», с отказом науки от «внешних для нее» гуманистических начал и закреплением науки чуть ли не во «внекультурной или даже антикультурной сущности»? 

Возможно, неудачен термин «массовая культура»? Что за ним? За ним следующее: «В современном мире средства массовой информации обретают значение главного производителя и поставщика культурной продукции, рассчитанной на массовый спрос. Не имея четко выраженной национальной окраски и не признавая для себя никаких национальных границ, эта продукция, в отличие от этнической и национальной культуры, может быть названа массовой культурой… Массы – особого рода социальная общность, которую следует отличать и от народа (этноса), и от нации. Если народ представляет собой коллективную личность с единой для всех жизненной программой поведения и системой ценностей, то масса – это безличный коллектив, состоящий из внутренне не связанных между собой, по существу чуждых и безразличных друг другу, обособленных (атомизированных) индивидов. В массе, – заключает В.М. Межуев, – каждый представлен на уровне не своей личности, индивидуальности, а среднестатистической единицы». В массе, да и в массовой культуре действуют «как бы» личности. 

Как известно, Ортега-и-Гассет выделил в свое время такую общественную единицу, как «человек массы». «Общество, – писал он, – всегда было подвижным единством меньшинства и массы. Меньшинство – это совокупность лиц, выделенных особо, масса – не выделенных ничем. Таким образом, чисто количественное определение – многие – переходит в качественное». И такое дополнение: «Понятие “масса” означает у Ортеги-и-Гассета не социальную принадлежность, а тот человеческий тип, который господствует в ХХ в. во всех, в том числе аристократических слоях общества. Это некая “вертикаль”, пронзившая общество сверху донизу. Человек массы лишен морали, так как сама суть ее в сознании служения и долга, ему непонятна. Он вполне доволен собственной неотличимостью от других…» Стало быть, в новом мире в социокультурную реальность вторгаются, а то и начинают доминировать в ней субъекты, рефлексирующие по-особому, чьи переживания порождают иные способности по другому изменять мир. 

Важно понять: можно ли говорить о том, что данный человеческий тип, достигая некой неотличимости, одновременно настолько лишается индивидуальности, что превращается в среднестатистическую единицу? В «как бы» личность, «как бы» индивидуальность. Надо разобраться и с качественными характеристиками элитарных групп, страт. Они действительно становятся схожими с качественными характеристиками массы? При этом надо иметь в виду и изменения, происходящие в массе, в самом большинстве. Без ясности в таких проблемах невозможно разрабатывать вопросы дальнейшего становления, развития культуры, цивилизации. 

Есть разные точки зрения на изменения в облике масс. Общее мнение – он кардинально изменился. Есть и такое: массы «пришли к практически полному исчезновению, достигли стадии социального испарения. Они победили историю, обвалили и развеяли обломки исторической сцены, на которой выступили в конце ХIХ века и которую полностью оккупировали в веке ХХ. Вместе с этой сценой они и сгорели в огне войн и революций. Говорится о массовой культуре, массовом сознании, но это чисто фантомные проявления, исчезающие формы прежнего способа существования масс… Прежние массы не были таким уж “массовым” явлением. Они представляли собой коллективные тела, движимые яростными силами тотальной мобилизации… Когда общество превратилось в массу, инертную и конформную, сама масса незаметно демобилизовалась и рассыпалась на атомарные частицы… Мы живем в обществе, в котором всё становится массой, но ничто массой не является… Безразлично-безличное образование на месте прежнего, не важно, массового или индивидуального социального субъекта, лишенное четких контуров и сколь-нибудь вразумительного языка… Люди теперь собираются в массы не ради достижения каких-то целей, а напротив, когда у них вообще нет никаких целей, когда они полностью освобождены от символических обязанностей, и тем самым от социального как такового… Осталась только видимость социального, его пустая форма… Где же в современной социальной действительности встречается то, что можно принять за ее субъекта? Очевидно, в ситуации так называемого общественного мнения… можно предположить, что мнение оказывается скорее всего результатом случайного попадания в некий фоновый резонанс, волнообразно распространяющийся в анонимной среде остаточной социальности. Сфера мнимости неуклонно расширяется». Значит и массы теперь тоже – «как бы» массы, «вроде бы» массы. Личности – «вроде бы» личности, «как бы» индивидуальности. Социальность – остаточная, исчезающая. «Мнимость» «кажимость», «вероятностность» – и иные изводы, редакции «как бы» – становятся буквально доминирующими явлениями.

Но реальность ли, скажем, феномен исчезающая социальность, а по существу «как бы» социальность? Социальность мнимая, видимая. Так ли уж революционно изменилась реальность? Бесспорно, она изменилась более чем существенно, однако настолько ли, чтобы можно было констатировать исчезновение социальности, а следовательно (?) и социальных отношений? Не оказались ли сами подобные философские поиски в ловушке: надо непременно отвечать на вызовы времени, но налицо феномен, неподдающийся объяснению в «привычной системе координат», и не надежней ли, не углубляясь в поиски новых ответов на новые вопросы, взять и объявить отсутствие самого предмета осмысления? А, может быть, мы сталкиваемся с очередным политическим, социальным заказом науке, философии? Подобное сомнение закрадывается хотя бы потому, что очень удобной выглядит сама постановка вопроса в новой плоскости для определенного рода политических сил и идеологий: нет социальности, нет и социальных проблем. Чей заказ? Или это видимость социального заказа при наличии действительно принципиально новых проблем? 

Вынеся в название работы понятие «формирование масс», О.И. Карпухин и Э.Ф. Макаревич отмечают: «Меняется движущая сила социальных изменений. Ею становится информационная среда обитания, информационные технологии… Определился новый характер источников развития общества – на первый план вместо источников экономических всё больше стали выходить культурные и коммуникационные… <…> Власть всё больше опирается на культуру формирования масс, влияния на человека. Если в прошлые столетия власть во взаимоотношениях с обществом, с другими государствами чаще опиралась на насилие, то ныне насилие находит свою замену в культуре влияния на массы, на массового человека». Культурой влияния на массы и «развитостью системы общественных связей определяется социальный контроль в обществе… <…> Властные действия осуществляются через новые механизмы, тем не менее они, будучи различными в тоталитарных и демократических обществах, в основе схожи, т. к. вопрос о том, кто оплачивает социальный заказ – государство или бизнес – это уже вопрос не принципа, а реализации установок». Всё верно. Однако следует добавить, что не только меняются движущие силы социальных изменений и многое как всегда зависит от субъектов, реализующих социальные заказы и установки, но и налицо новые технологии, механизмы, методы социального, социально-политического воздействия. Понять ныне что-либо в политике, в социально-политических отношениях можно только специально анализируя всё то, что стоит за такими явлениями, как «гибкая сила», «гибкая власть». Это касается и внутренних для каждой страны и международных проблем, о чем, пожалуй, наиболее убедительно и откровенно написал известный американский исследователь и государственный деятель Дж.С. Най. Без такого специального анализа невозможно разобраться в сущности и взаимосвязях реального и мнимого, сущего и видимого во всем комплексе, в данном случае социокультурных явлений. 

Выражение, своего рода уточнение – «как бы» – уже стало явлением. Оно живет, можно даже сказать, торжествует не только в бытовых разговорах. Без него уже нет научных и политических дискуссий. Это уже не стилистическая погрешность, не недостаток устной речи. Это, скорее всего, интуитивно вошедшая в обиход защитная реакция выступающих, вещающих, утверждающих перед неопределенностью то ли собственного положения, то ли предмета разговора. Отсюда – видимость оценок, действий, ценностей. «Как бы» определенность, «как бы» реальность буквально обрушиваются на человека. Уже и сам человек «вроде бы» существует. «Как бы» что-то посмотрел, что-то сделал. И всё – «как бы». А при случае и защититься поможет – я же не утверждал безусловно, а оговаривался – «как бы». При этом (и я в данном случае тоже под властью «как бы») достаточно навязчиво «кто-то» и «как бы» хочет нас всех убедить, что наличие виртуальности, иной реальности – это обязательный атрибут современности во всем и вся. Атрибут распространенный – да, но повсеместный ли? 

Следует, безусловно, иметь в виду, по крайней мере, следующее. Феномен «как бы» (не принимая во внимание стилистический мусор) живет в нескольких ипостасях. Это действительное или виртуальное, то и другое одновременно. Это сознательное или бессознательное «прикрытие» реального, истинных намерений и т. п. Это подчеркивание относительной упорядоченности сознания. Это также – и такова форма, таков вид его бытования – явление, как «оговорка», как понятийное уточнение на путях поиска наиболее точных определений, оценок при осмыслении по-настоящему новых явлений и подходов к изучению общественных процессов. Их же действительно немало. Достаточно упомянуть о серьезном философском обсуждении, например, таких проблем (близких к затрагивавшимся), как наличие и сущность «сверхсоциального», «надчеловеческого состояния социальной жизни», «постчеловека» и «постчеловеческого будущего», сформировавшегося у человечества культурного генома и появление «иных культурных геномов», рисков вмешательства не только в генетический код человека, но и в социокод культуры и цивилизации и др.


Comments