Жанровые составляющие повести «Веселый солдат»

Отправлено 3 мар. 2015 г., 21:26 пользователем Vladislav Moiseev   [ обновлено 3 мар. 2015 г., 21:26 ]


Жанровые составляющие повести «Веселый солдат»


                                                                                                                                Михайлушкина О.А.

                                                                Магистрант Волгоградского государственного технического университета


Аннотация: рассмотрены жанровые особенности повести В.П. Астафьева «Веселый солдат».

Ключевые слова: литература о ВОв, военная литература, жанр, повесть, очерк, исповедь, Астафьев

Abstract: the text gives a valuable information on the genre peculiarities of the novel «Merry Soldier» by V.P. Astafyev
Key words: literature about the Second World War, the military literature,genre, novel, essay, confession, Astafyev.


Повести «Обертон», «Веселый солдат», «Так хочется жить», написанные В.П. Астафьевым в  1990-х гг., восходят к роману «Прокляты и убиты» и идейно образуют его третью часть, которая не была написана прозаиком. Изменение всеохватывающего романного слова на жанровую форму малой прозы при сохранении тематики и проблематики было обусловлено физическим состоянием писателя. 

Жанр повести, к которому принадлежит произведение “Веселый солдат”, – «традиционная жанровая форма» для русской литературы [3: 202].  Относясь к малой прозе, повесть «избирает меньший по объему материал, но воссоздает его более подробно, чем это сделал бы роман, с необычайной резкостью и яркостью высвечивает грани затрагиваемых проблем» [3]. 

Действительно, читателю представлен “триптих”, раскрывающий послевоенную жизнь рядовых фронтовиков не столь объемно, как в романном повествовании, однако детально фиксирующий социальные и нравственные проблемы мирного времени. Как замечает Т. Маркова: для малых жанров характерен «метонимический принцип миромоделирования, предполагающий, что конкретный предметно-бытовой план <…> подается писателем как часть большого мира» [7: 283]. Учитывая данное высказывание, следует заметить, что судьбы героев повестей 1990-х гг. расширяют представление читателя о послевоенном времени в целом, представляя собой  «обертоны» частной жизни.

Развивая тему Великой Отечественной войны произведение «Веселый солдат» “вырастает” из жанра фронтовой лирической повести, который был характерен для «лейтенантской» прозы второй половины ХХ столетия.

Поэтика фронтовой лирической повести  сближена с «исповедальной прозой» и представляет повествование от первого лица, его личностное взросление и становление, рефлексивное отношение к окружающим явлениям, наряду с их фиксацией.

Повесть «Веселый солдат» выводит на первый план фигуру молодого фронтовика и события, произошедшие с ним в 1944 году, а также его послевоенную жизнь. Повествование от первого лица, «я»-повествование, наряду с рамочными компонентами, настраивает на восприятие представленных событий в исповедальной тональности. Не случайно в качестве эпиграфа «Веселого солдата» Астафьев выбирает строки “Боже! пусто и страшно становится в Твоем мире!” из произведения «Выбранные места из переписки с друзьями» (1847) Н.В. Гоголя. Обращением «Боже!» писатель-современник “встраивает” свою повесть в ряд произведений, где исповедальное начало подчеркивает значимость религиозно-нравственных проблем в мировидении отечественных мыслителей. Это и произведение Гоголя, которое, наряду с призывом вглядеться в причины падения нравственных устоев русского общества, соединило в себе «надежду на всеобщее нравственное выздоровление» [4: 136]. 

Идейно соотносятся с гоголевскими «Выбранными местами» и «Философические письма» (1828-1831) П. Я. Чаадаева, которые, будучи “накрепко привязаны к конкретным социально-политическим проблемам страны” [9: 64], отмечены поиском новых смыслов в эпоху “противоречивости духовных ценностей” [8: 40].  Однако готовность писателя взять «на себя ответственность за свой народ и его историю» [Там же: 41] не исключает обличительного настроения мыслителя. 

Откровенность повествователя «Веселого солдата» отсылает читателя к явлению исповеди, являющейся жанрообразующей формой, «архитектоника которой обусловливает два временных пласта, две взаимосвязанные сюжетные линии: происходящее с героем в настоящем <…>, и его прошлое <…>, которые он вспоминает/возвращает, чтобы справиться с шоком, разобраться в себе и случившемся, поскольку они  – корень всего» [2: 447].

Описание сражения в Польше и убийство немца  –  вот тот “корень зла”, который будет преследовать героя долгие послевоенные годы. Однако в первой части произведения молодой герой не заостряет внимания на недавнем событии. Данный эпизод сменяется на повествование о распределительных пунктах и сортировочных госпиталях, политика которых по отношению к раненым солдатам возмущает не только главного героя, но и всех “ранбольных”, вынужденных «гнить и догнивать из-за какой-нибудь недостающей пилотки, ботинка» [1: 11]. 

Порядки Хасюринского госпиталя представлены в рамках натуралистической поэтики, присущей фронтовой лирической повести. Очерковое повествование о порядках в госпитале усилено физиологическим натурализмом, характерным для произведений Астафьева 1990-х гг. Несоблюдение санитарных норм, халатное отношение персонала к лечению раненых, большое «количество клопов, подозрительно белых, малоподвижных вшей» [1: 19],  – все это не только  попадает в сферу внимания главного героя, но и с гневом обличается им.

Это не противоречит и социальному конфликту, характерному для произведений “лейтенантской” прозы. Социальный вектор конфликта складывается параллельно оппозиции «мы – враги» и может быть передан как «рядовые – штабные». В повести “Веселый солдат” этот конфликт получает внешнее выражение: рядовые открыто вступают в спор с начальством распределительного госпиталя во Львове, а позже и в Хасюрино, с подполковником медицинской службы Чернявской.

А вот испытание любовью, важный сюжетный прием для фронтовой лирической повести, в произведении «Веселый солдат» оказывается на периферии. Вскользь упомянуто светлое чувство к медсестре,  возникшее в главного героя под Сталинградом, а также несостоявшиеся отношения с санитаркой Анечкой в поезде. Вероятно, «уважение к исторической достоверности, отражение действительности» [3: 203] для писателя более предпочтительны. Для автора и повествователя в системе ценностных ориентиров большей важностью наделяется семья, о которой рассказано во второй части повести, посвященной проблемам и трагедиям, происходящим в послевоенное время. Это позволяет рассмотреть развитие личности, характера главного героя, который во многом близок сознанию автора.

Как пишет исследователь Маркова, на исходе ХХ века «главным героем литературы становится сочинитель, писатель» [7: 289]. Главный герой «Веселого солдата» также в зрелые годы становится известным писателем. Это еще один фактор, сближающий фигуры автора и героя, наряду с военной и семейной биографией.  

Биографическая «перекличка» автора и героя-повествователя встраивает автобиографическое начало в жанровую структуру повести.

Определяя автобиографическую экспликацию в структуру прозаического произведения как «духовный фонд, новый "внелитературный фактор"» [2: 440], исследователь Голенко отмечает, что это вносит двойственный характер в восприятии произведения, которое мыслится теперь как «нечто объективное, "всеобщее подлинное", носящее глубоко субъективный <…> характер» [2].

«Веселый солдат» также не лишен субъективного характера в организации структуры текста. Жизненный опыт автора-творца вносит non-fiction в произведение реалистической литературы. Таким образом, опыт  самого писателя текста оказывается не только включенным в диалог автора и героя, но и вписанным в историю народа в период Великой Отечественной войны. 

Присутствуют в повести «Веселый солдат» и черты публицистики, реализуемые за счет вкрапления очеркового начала в текст. Очерк – «прозаический жанр, с ярко выраженной организующей ролью авторского “я”» [6: 707 стб]. 

«Идейное “задание”» [6] очерка не исключает лиричного астафьевского настроения: так, материал о военкомате в городке Чусовом наряду с социальным содержанием демонстрирует ностальгию о фронтовом времени. Герой-повествователь «снова оказался в солдатском строю» [1: 32], где «пока еще жило, работало, дышало фронтовое братство» [1]. Однако, несмотря на это, очерковое перо фиксирует все то, что происходит вокруг: забитый людьми военкомат, искалеченные войной, бесприютные солдаты, равнодушные к проблемам рядовых офицеры.  Очерковое повествование о том, как «отвоевавшееся войско обретало гражданство» [1: 31] показано в тексте вынужденным периодом, раскрывшим особенности того времени и настроения солдат. Перед читателем предстают фигуры разведчика Вани Шаньгина, Федора Спицына, сержанта Глушкова, полковника Ашуатова, майора с коробочкой «Казбека», стремящегося пройти без очереди. Характеры этих эпизодических персонажей раскрываются благодаря ситуациям, разворачивающимся в пространстве военкомата, и также получающим эмоциональную оценку повествователя. 

Экологический очерк об уральских реках Чусовая, Койва, Усьва, Вильва также сохраняют в себе социальную остроту наряду с умением вглядеться в красоту и рассказать о ней. К примеру: Чусовая «катила свои бурные воды меж скал-бойцов, подле утесов, через пороги, шивера и перекаты и впадала в Каму, выше Перми» [1: 26]. Описание красоты и величия Чусовой заканчивается очерковой констатацией факта: засорили ее «лесозаготовительным молевым сплавом так, что самая красивая река Европы почти умерла» [1: 26-27]. Очерку Астафьева свойственна и ирония: «за склонность изображать советскую действительность в “лирическом ключе” мне иногда платили повышенный гонорар в размере десятки, когда и двадцати рублей» [1]. Именно ирония «разрушает не только ложную, но и любую эмоционально-ценностную ориентацию» [5: 17], выражая тем самым отношение авторского сознания к явлениям окружающего мира.

Следует отметить, что повесть «Веселый солдат» (диалогически относящейся к романному слову «Прокляты и убиты») генетически соотносится с жанром фронтовой лирической повести (первая часть), а также сочетает в себе очерковое, исповедальное и автобиографическое начала. Подобное не противоречит традициям русской литературы, представляющей изначально повесть не как жанровую форму, а как «повествования самых разных типов, включая летописные» [Николюкин 2001: 752 стб]. Древнерусские повествования, возможно, также обусловили нравственный компонент современной жанровой формы повести. Синтезируя военный и мирный опыт солдат-ровесников, автор-повествователь на примере ситуаций из жизни главного героя предупреждает читателей о катастрофическом влиянии войны на каждого человека. Открытое мировидение автора-творца смещает фронтовые акценты в сторону антивоенного повествования, представляющего события второй половины ХХ века с новой, не «залакированной»  точки зрения. 

Литература.

  1. Астафьев, В. П. Веселый солдат  / В.П. Астафьев  // Новый мир. 1998. №5-6. С. 3-58; С. 3-91.
  2. Голенко, Ж. Каждый текст – автобиография. Вопрос лишь: какая? / Ж. Голенко // Вопросы литературы. – 2013. – №1. – С. 435-453.  
  3. Давыдова, Т. Литературный словарь. Повесть / Т. Давыдова // Литературная учеба. – 2002. – №5. – С. 202-205. 
  4. Жаравина, Л. В. А.С. Пушкин, М.Ю. Лермонтов, Н.В. Гоголь: философско-религиозные аспекты литературного развития 1830-1840-х годов. Волгоград: Перемена, 1996. – 215 с.
  5. Касаткина, Т.А., Есин, А.Б. Система эмоционально-ценностных ориентиров / Т.А. Касаткина, А.Б. Есин // Филологические науки. – 1994. – № 5-6. – С. 12-18.
  6. Литературная энциклопедия терминов и понятий / Под ред. А.Н. Николюкина. Институт науч. информации по общественным наукам РАН. – М.: НПК «Интелвак», 2001.1600 стб.
  7. Маркова, Т. Авторские жанровые номинации в современной русской прозе как показатель кризиса жанрового сознания / Т. Маркова // Вопросы литературы. – 2011. – №1. – С. 280-290. 
  8. Щеглова, Л.В. Проблемы самопознания и культурной идентичности в русской философии 30 - 40-х годов XIX в. : П. Я. Чаадаев и Н. В. Гоголь : дис. докт. филос. наук / Л.В. Щеглова. -  Волгоград, 2001: 431 с.
  9. Чемерисская М. И. Исторические портреты. Петр Яковлевич Чаадаев. / М.И. Чемерисская // Вопросы истории. – 1994. - №10. – С. 61-67.
Comments