Публикации


К.Х. Делокаров, О.Н. Любина: Системность и вызовы сложности

Отправлено 25 авг. 2015 г., 11:47 пользователем Vladislav Moiseev   [ обновлено 25 авг. 2015 г., 11:48 ]

Попытка понять мир, как взаимодействие элементов, проходит через всю историю европейской культуры. С возникновением науки в новоевропейском смысле этого слова идея системности становится доминирующей парадигмальной установкой и является общенаучной ценностью, поскольку она пронизывает не только науки о природе, но и науки об обществе, человеке, технике. При этом системность пронизывает не только классический и неклассический этапы развития науки, но и его постнеклассический этап. Чем более сложными становятся объекты науки, тем больше востребованными оказываются системные представления. Специфика же процессов, происходящих в самых разных сферах, в том, что исследуемые системы из сложности одного уровня переходят в сложность другого уровня. Тем самым, возрастание сложности – одна из особенностей начала нового тысячелетия. Разумеется, трактовка системы, ее характер различны на различных этапах развития науки. В рамках ньютоновской физики изучаемые системы были закрыты и носили механический характер, в биологии они более открыты и организмичны, тогда как в современной науке, в частности, в синергетике – открыты, нестабильны и нелинейны. При этом изучаемые объекты систематически усложняются. Чем более сложными становятся системы, тем больше возможностей для флуктуаций. Это ставит новые проблемы не только перед наукой, но и перед всем обществом.

Нелинейная математика, используя новейшую компьютерную технологию, методы программирования, добилась значительных результатов в изучении сложных, неравновесных, нелинейных динамических систем. Методологическая значимость этого обстоятельства связана с тем, что область нелинейных процессов не уступает по своей общности области линейных явлений. Более того, есть основания считать, что линейные процессы – лишь часть более обширного класса нелинейного мира, о чем свидетельствует экспансия методов синергетики на все новые сферы реальности. Нелинейная математика – это математика сложности, математика, которая позволяет исследовать различные формы аттракторов. Поэтому одна из важных задач науки – исследование причин, которые могут вывести оптимально функционирующую систему из состояния стабильности, определив параметры порядка системы. Не менее важно и определение причин, ведущих к стагнации, закостенению системы. Как отмечают И. Пригожин и И. Стенгерс в работе «Процесс самоорганизации в популяции», «в сложных системах, где отдельные виды растений, животных и индивиды вступают между собой в многочисленные и разнообразные взаимодействия, связь между различными частями системы не может быть достаточно эффективной. Между устойчивостью, обеспечиваемой связью, и неустойчивостью из-за флуктуаций имеется конкуренция. От исхода этой конкуренции зависит порог устойчивости». Последнее актуализирует вопрос о характере конкуренции в сложных системах, возможных последствиях подобной конкуренции. И поскольку современная социальная реальность предстает не только как нелинейная, но и как открытая и сложная система, то встает вопрос о смысле сложности.

Сложное формируется, образуется на базе процессов самоорганизации. Вопросы о том, что такое сложное и простое, каковы их границы и как они соотносятся, самоочевидны и понятны только на уровне здравого смысла и нерефлексирующего разума. Трудность определения того, что такое сложное и простое, с самого начала связана с тем, что эти категории относятся к первичным, исходным понятиям, к тому же они взаимосвязаны и зачастую определяются друг через друга. Интерес к категориальному смыслу этих понятий в рамках нелинейной методологии проистекает из того, что сложность, наряду с открытостью, нестабильностью и другими категориями, выступает смыслообразующей характеристикой нелинейных систем. Не случайно, что одно из монографических исследований Г. Николиса и И. Пригожина носит название «Познание сложного». Фундаментальность сложности – в ее продуктивности, в том, что именно сложность выступает основой самоорганизации. Сложность органично связана с образованием нового качества. Поэтому для порождения нового качества необходимы не менее двух элементов. При этом чем больше разнородных элементов взаимодействуют, тем больше возможностей для образования сложностного мира.

Далее по своему смыслу сложность восходит не только к иерархии и структуре, но и открытости. Открытость – необходимое условие и испытание для любой функционирующей системы. Обмен с миром – информацией, веществом, энергией – условие развития системы и формирования новых структур, ведущих к переосмыслению тех представлений, которые сложились в закрытой системе. Именно обмен с миром ведет к усложнению системы и появлению нового качества бытия.

Важным свойством системно-синергетического ведения эволюционирующего мира является иерархичность. По мнению Ю.В. Сачкова, «одна из основных идей системного взгляда на мир, которая еще недостаточно учитывается в методологических исследованиях, есть идея иерархии, идея иерархического строения системы». Принципиальная значимость иерархии связана с ее упорядочивающей функцией, с тем, что иерархия способствует сохранению целостности усложняющихся систем. Усложнение без иерархии может привести к разрушению системы. Это обстоятельство проанализировано в известной работе Дж. Николиса «Динамика иерархических систем. Эволюционное представление». В ней Дж. Николис доказывает, что «сложность подрывает устойчивость, если не умеряется иерархической структурой».

Значительная роль иерархии для нормального функционирования живого: «принцип иерархического порядка в живой природе отчетливо выступает в качестве явственно выраженного феномена, вне зависимости от того, какое философское содержание мы придадим этому термину». Значимость принципа иерархичности возрастает с усложнением системы, возникновением множества разнонаправленных целей. Тогда иерархичность выступает важным компонентом упорядоченности структур различного уровня. Это находит отражение в языке, специфике социальных и организационных структур. Отмечая общность данного принципа, К. Гробстейн писал, что «иерархический принцип охватывает все ступени, начиная с атомных и молекулярных явлений, простирающихся на самые ничтожные расстояния, и кончая взаимоотношениями в человеческом обществе, где могут иметь место воздействия через большие пространства, в результате чего возникает высокоорганизованная структура».

Сложность связана не только с иерархичностью, но и с разнообразием, наличием множества связей между взаимодействующими элементами. Реальность предстает как становление сложных систем с присущей этим системам формой самоорганизации, единством структуры и функции. Познание этой сложной, самоорганизующейся реальности начинается с ее упрощения, которое позволяет выделить доступные опытно-экспериментальному изучению связи. Именно на этом первом этапе наибольшую роль играют наблюдение, анализ, индукция, аналогия и другие методы, которые позволяют внести единообразие в многообразие и сформулировать эмпирические закономерности. Затем исследователь переходит от познания частностей к познанию законов функционирования сложного, целого. С этим связано возникновение пар понятий, отражающих разные уровни иерархии: простое – сложное, часть – целое, механизм – организм, элементы – система, дифференциация – интеграция и т. д. При этом смысл таких понятий, как сложное, целое, интеграция и т. д., зачастую пересекаются. Иерархичность более явно выражена на биологическом и социальном уровнях организации, в которой существует сложная двусторонняя связь между высшими и низшими уровнями иерархии. Как отметил В.А. Энгельгардт, «именно двусторонность взаимодействия между высшими и низшими звеньями иерархий, находящая свое выражение в существовании и функциях обратных связей, является типичной отличительной чертой биологических иерархий и придает им их главное специфическое отличие – возможность осуществления контролирующих воздействий… Ведущими началами в биологических иерархиях являются элементы координирования и кооперации, а не доминирования и подчиненность».

Форм иерархии множество. Они зависят от специфики систем, которые в той или иной мере обладают свойством иерархии. Ю.В. Сачков выделяет две предельные формы иерархической организации систем: «иерархия, основанная на принципе жесткой детерминации, и иерархия, базирующаяся на принципах идеи вероятности и случайности». Типичным примером иерархических социальных систем, основанных на принципах жесткой детерминации, выступают авторитарные и тоталитарные режимы.

Формирующаяся информационно-коммуникативная цивилизация ставит новые проблемы перед эпистемологией, поскольку «любая рефлексия, включая рефлексию основ человеческого знания, неизбежно осуществляется в пределах языка, и это является нашей отличительной особенностью как людей и как существ, действующих по-человечески». Из этого фундаментального и ставящего новые проблемы обстоятельства следует принципиальная значимость языка, выступающего исходным когнитивным инструментом в действиях познающего человека. При этом, «всякое действие есть познание, всякое познание есть действие». Поэтому «всякое размышление порождает мир». И характер этого мира во многом зависит от культуры, горизонта видения исследователя. Эти идеи лежат в основе концепции аутопоэзиса, исходящей из того, что «живые системы – это познающие системы, а жизнь – это процесс познания». Тем самым человеческий мир открыт, он не предзадан, и тот мир, с которым взаимодействует человек, «рождается» в процессе познания. Вот почему тот мир, который рождается, неразрывно связан с нашим биологическим и социальным бытием. Как справедливо подчеркивают У. Матурана и Ф. Варела, «не существует разрыва между тем, что социально, и тем, что является достоянием отдельной человеческой личности, и их биологическими корнями».

Особенностью живых существ является факт постоянного самопроизводства, которые отличает аутопоэзную организацию от других форм организации. Концепция аутопоэзиса становится еще более востребованной при вступлении общества в информационно-коммуникативную стадию развития, где еще больше возрастает ценность информации для нормального функционирования общества и личности. От адекватности используемой информации зависит глубина постижения мира и потому устойчивость и стабильность многих систем, начиная с технических и вплоть до социальных. При этом уровень развития личности зависит не только и не столько от объема доступной информации, при всей значимости этого фактора. Не менее значимыми являются глубина и степень постижения сложности мира, в котором функционирует современный человек.

В начале нового тысячелетия пути дальнейшего развития цивилизации становятся труднопрогнозируемыми из-за возрастания сложности всех системообразующих факторов цивилизационного развития. Растет не только сложность системы, но и ее динамизм. Неустойчивость системы становится следствием сложности. Сложность – это не только источник нового в подобной ситуации, но и проблема, особенно при анализе тех процессов, которые происходят в неклассическом и особенно постнеклассическом мире. Как отметил еще В. Гейзенберг, «мы должны помнить, что то, что мы наблюдаем, – это на сама природа, а природа, которая выступает в том виде, в каком она выявляется благодаря нашему способу постановки вопросов». Таким образом, характер постановки вопросов оказывает влияние на наши знания о мире. В этой связи правы В.И. Аршинов и В.Г. Буданов в том, что синергетика своими средствами «переоткрывает древний принцип “Человек – мера всех вещей”». Тогда встает вопрос о переосмыслении многих категориальных структур, сложившихся не только под влиянием классических представлений, но и достижений неклассической науки. Характер знания определяется теми целями, которые ставит перед собой человек познающий. И поскольку цели определенным образом соотносятся с имеющимися средствами, то знания, цели и средства становятся одной сложной системой. Тем самым познание включает в себя не только объект, но и средства и цели. Это позволяет перейти от классического и неклассического образа познания к постнеклассическому образу.

Необходимость изменения философско-методологических координат современной цивилизации связана с рядом взаимосвязанных факторов. Во-первых, из исчерпанности ценностно-мировоззренческих возможностей проекта просвещения, о чем свидетельствуют многочисленные факты, в частности, усиливающееся число глобальных вызовов, на которые современная цивилизация не может дать адекватный ответ. Во-вторых, кризис социогуманитарной мысли, ее раздробленность и периферийное место в культуре. Это обстоятельство отметил С. Капица в работе «Парадоксы роста: законы развития человечества»: «Кризис в науках об обществе – все большая специализация, отсутствие интегрирующих и синтетических концепций – мешает развитию современных представлений о природе человека, особенно о его общественном сознании и моральных нормах». Между тем «культурный опыт человечества обобщен в наследии и сформулирован в этических нормах “мировыми” религиями». Однако множество факторов общецивилизационного характера, в частности, господствующее в индустриально-развитых странах сциентистское мировоззрение, вместе с тотальной политизацией общественной жизни, мешают активному сотрудничеству мировых религий по вопросам морали и выработке единого подхода к глобальным вызовам.

Системный анализ происходящих в мире сложных трансформаций показывает, что человечество уделяет больше внимания исправлению допущенных ошибок, нежели их предупреждению. Показательно в этом плане отношение к терроризму в современном мире. Как справедливо отметил С. Капица, «“война против террора” при всех ее издержках, по существу, не достигает цели, поскольку террор – это символ, а не причина неблагополучия общества». Когда в XXI в. более одного миллиарда и триста миллионов человек в мире находится за чертой бедности, по сути, недоедают, то понятно, откуда берутся террористы. Поэтому лучшей формой борьбы с террором является решение самых насущных социально-экономических задач человечества. Как отметил С. Капица, «если бы вместо миллиардов, которые тратятся на вооруженные силы, нашлись бы миллионы на образование и здравоохранение, то для терроризма не было бы места». Возможно, С.П. Капица несколько упрощает ситуацию, поскольку корни терроризма глубже, чем недостаточное внимание к образованию и медицине, но он абсолютно прав в главном, а именно – в недостаточном внимании индустриально развитых стран к «голодному» миллиарду.

Между тем, проблема международного терроризма является только одним из порожденных процессом глобализации, вызовов. Не менее острыми являются и другие глобальные вызовы, которые со временем становятся всё более сложными и опасными. Общая ситуация вызывает тревогу и по той причине, что эти глобальные вызовы взаимодействуют между собой, и неясно, в какой точке могут начаться необратимые разрушительные процессы. При этом сценарий развития событий может быть таким, что вопрос о конструктивности хаоса может и не встать. В этой связи следует считаться с вышеприведенным замечанием Дж. Николиса о том, что сложность может подорвать устойчивость, если она не будет сдерживаться соответствующей иерархической структурой. Индустриально развитые страны мира, стремящиеся всеми способами сохранить статус-кво, не справляются с этой задачей, поскольку социально необеспеченные миллионы людей с различных регионов мира всеми средствами пытаются переехать на Запад, в развитые страны, что усложняет общую ситуацию, которая становится всё более нестабильной и взрывоопасной.

Между тем, тезис о том, что чем более сложными становятся системы, с которыми взаимодействует человек, тем больше опасностей, проблем сохраняет силу. Отсюда – возрастание ответственности человека за будущее. К этой проблеме мы возвратимся в конце данной статьи, а сейчас отметим, что усиление элементов нестабильности, неустойчивости глобального характера актуализирует такие проблемы общефилософского характера, как проблема сути сложности, наличия границ у процесса усложнения систем.

В этой связи представляют интерес мысли Дж. Эвери в работе «Теория информации и эволюция». Согласно Джона Эвери, «жизнь всегда балансирует, как канатоходец над бездной хаоса и разрушения», поскольку, согласно второму закону термодинамики для природы, беспорядок более предпочтителен, чем порядок. Сами живые системы являются результатом переработки термодинамической информации от Солнца к Земле. Живые системы упорядочены, а сам этот поток информации беспорядочен. Поэтому Дж. Эвери называет жизнь беглецом из второго закона термодинамики: «…беспорядок, хаос и разрушение остаются статистически предпочтительными по сравнению с порядком, созиданием и сложностью». Необходимо научиться совладать с хаосом, поскольку неуправляемый, беспорядочный хаос не всегда продуктивен. По мнению Дж. Эвери, «легче сжечь дом, чем его построить, легче убить человека, чем вырастить и дать ему образование, легче привести виды к вымиранию, чем спасти их, легче сжечь великую библиотеку в Александрии, чем накопить знания, которые ее наполняли, легче разрушить цивилизацию в термоядерной войне, чем возродить ее из радиоактивного пепла». Из всего этого Дж. Эвери формулирует «этическое откровение: быть на стороне порядка, созидания и сложности, значит быть на стороне жизни. Быть на стороне разрушения, беспорядка, хаоса и войны, значит быть против жизни, предателем жизни и пособником смерти».

Тем самым человеку необходимы знания о специфике функционирования сложно-эволюционирующих, открытых систем для того, чтобы не содействовать разрушительному беспорядку и хаосу, с которыми человек не может справиться. Последний тезис станет очевидным, если учесть ситуацию с систематическим возрастанием информационного потока. Поэтому ученые, открыв синергетику, вводят человека в мир сложно эволюционирующих, открытых, нелинейных систем, которые предъявляют к человеку новые требования. Как и в других ситуациях, от человека зависит, сможет ли он справиться с проблемами, которые ставит постнеклассическая наука. Необходимо знать законы сложно эволюционирующих, открытых, нелинейных систем, чтобы можно было успешно функционировать в новом мире. Чем более сложной становится глобализирующаяся реальность, тем больше возможных путей эволюции она создает. При этом эти пути не равноценны. Поэтому новая реальность ставит новые задачи перед социально-гуманитарными науками вообще и системой образования в особенности.

Тем самым встает вопрос об адекватности существующих преимущественно экономикоцентричных и технократических ценностей для ответа на новые вызовы сложности. В новой ситуации только та культура может адекватно ответить на вызовы сложности, которая сумеет сочетать свободу и ответственность, истину и добродетель. При этом речь идет о стратегии, осознающей при целеполагании необходимость сочетания свободы и ответственности, с одной стороны, и истины и добродетели – с другой. Разумеется, история знает случаи, когда этот принципиально важный тезис нарушался, и отмеченное концептуальное единство не соблюдалось, и временно те или иные агрессивные социальные организмы побеждали. Но не менее важно и то, что это были временные «победы», которые терпели поражения при неизбежном столкновении с будущим.

В начале XXI в., когда человечество всё больше становится единой сверхсложной системой, возрастает ответственность человека за будущее, поскольку именно человек на постиндустриальном этапе цивилизационного развития сам стал глобальным и породил общепланетарные проблемы, чувствительные к различным, в том числе и незначительным воздействиям, способным запустить механизм неконтролируемой флуктуации с непредсказуемыми последствиями. Вот почему стоит прислушаться к предупреждению известного французского философа Э. Морена: «Глобализация способствовала целому ряду кризисов и будет способствовать их обострению в будущем, вплоть до угрозы тотального хаоса». Важно быть готовым к решению актуализируемых временем новых, не имеющих аналога в прошлом проблем. Не следует забывать, что нерешенные глобальные проблемы порождают новые вызовы, требующие внимания ведущих стран мира. Между тем, гуманитарная ситуация обостряется не только усложнением мира, но и тем, что ряд авторитетных представителей социальной науки недооценивает возможности современной цивилизации справиться с вызовами сложности. Об этом свидетельствует тот факт, что трудности принципиального характера, с которыми встретились современные исследователи, привели к постмодернистскому сомнению в возможности науки и философии выработать «работающие» социальные модели и, поскольку «свято место пусто не бывает», то «место теоретического объяснения заняли сомнение, ирония, интерпретация проживаемого опыта, десконструкция представлений и мельчайшая интерпретация культурных практик». Однако подобная позиция методологически не продуктивна, ввиду того, что она не только не объясняет сложнейшие трансформации, происходящие в современном мире, а игнорирует их. Между тем нерешенные проблемы никуда не деваются, наоборот, они углубляются.

Человечество не должно ждать глобальных катастроф, чтобы начать действовать. Такая позиция опасна своей непредсказуемостью, поскольку глобальные катастрофы в форме глобальных экологических или военно-стратегических катастроф могут стать началом всеобщего, отнюдь непродуктивного хаоса. Требуются действия соизмеримые угрозам. Возможны модели управляемой социальной самоорганизации, которые могут помочь решению всё более углубляющихся кризисов. Для этого требуется ответственное отношение к глобальным социальным, экологическим, демографическим проблемам, могущим привести к всепланетарной катастрофе. В этой связи можно согласиться с тезисом квинтета авторов работы «Есть ли будущее у капитализма?»: «Сама возможность глобального коллективного управления и общечеловеческой идентичности, судя по всему, станет одним из основных вопросов политического противостояния в наступающих десятилетиях». Необходимость более внимательного и серьезного отношения к приведенной идее проистекает из дилеммы цивилизационных трансформаций в современном мире, которая всё более быстрыми темпами идет к глобальной катастрофе. Следует считаться с тем, что глобальные вызовы взаимодействуют друг с другом, усиливая общий синергетический эффект, и человек начала нового тысячелетия, игнорируя подобный факт, ставит под вопрос будущее всей современной цивилизации. Концептуально важным является то обстоятельство, что законы экологии, демографии не имеют «политических и идеологических предпочтений», и они развиваются по своим правилам. Игнорирование этого обстоятельства опасно для будущего всей цивилизации.


Астафьева О.Н. РАЗВИТИЕ ДИАЛОГОВЫХ МОДЕЛЕЙ ЮНЕСКО И ИХ ВКЛЮЧЕНИЕ В СТРАТЕГИИ КУЛЬТУРНОЙ ПОЛИТИКИ

Отправлено 25 авг. 2015 г., 2:28 пользователем Vladislav Moiseev



Факторы, влияющие на выбор стратегии культурной политики. Усиление внимания в первых десятилетиях ХХI века к культурной политике во многом связано с реакцией мирового сообщества на противоречия глобализации, обнаруживающие как позитивные, так и отрицательные стороны, которые проявляются во взаимообусловленности и взаимосвязи социокультурных, политических и экономических процессов в современном мире. Функционирование мировых и региональных экономических и финансовых рынков как центров развития на всех континентах, закладывание фундамента для укрепления Евразийских объединений и создания новых межрегиональных альянсов в динамичном геополитическом контексте, утрата устойчивых координат в едином социально-экономическом пространстве и другие противоречивые процессы усиливают давление проблем общего культурно-цивилизационного плана – социального и информационного неравенства, нелегальной миграции и социальных деструкций, сокращения возможностей для полноценного и активного участия в культурной жизни, для получения всеобщего справедливого и качественного образования и обучения на протяжении всей жизни, для удовлетворения духовных потребностей. 

Беспрецедентные преимущества для развития одних национальных государств, получаемые ими, как своего рода «глобализационная рента», по-прежнему снижают шансы других стран на быстрые цивилизационные достижения, и это усиливает кумулятивную угрозу международной безопасности. Именно признание комплексного характера рисков, сопровождающих любые геополитические процессы, активизировало на рубеже веков дискуссии (к примеру, в Европейском Союзе) относительно общих концептуальных оснований для культурной политики. С одной стороны, ее вектор направляется на укрепление этого межгосударственного объединения; с другой – признается необходимость учета дифференциации – разных темпов и направленности социальных процессов (последствия политики «Европы разных скоростей»). В динамике культурных процессов очевидно тяготение к универсализации, несмотря на риторику о важности поддержки культурного разнообразия, материального и нематериального наследия, развития туризма, творческих индустрий, стимулирующих культурную жизнь городов и расширяющих возможности местных сообществ. При этом политическая незавершенность Европейского Союза связывается экспертами с трудно разрешимыми проблемами гармонизации региональных и национальных интересов, национальных задач – с общеевропейскими. Открытый вопрос о коллективной европейской идентичности сохраняет свою остроту в связи с поисками общих ценностей, без которых сообщество постоянно испытывается на прочность при возникновении как внутренних конфликтных ситуаций в разных национальных государствах, так и при принятии решений по геополитическим проблемам внутри интегративных образований. 

Вопрос об общих ценностях – это вопрос о формах межкультурного взаимодействия, решение которого в последние десятилетия связывается с выявлением концептуально-методологических, философско-антропологических принципов онтологии диалогической коммуникации. Но это не только научно-исследовательские задачи, это формирование новой парадигмы мышления, ядром которой выступает философия диалога. 

 Обращение к проблемам межкультурных коммуникаций связано с рядом проблем, имеющих глобальный, зависимый от целого комплекса факторов, характер. Очевидность интегративных тенденций – усиление экономических связей к началу ХХI века, достигших своей наивысшей точки в виде создания мирового рынка, системы политических конгломераций, налаживания форм культурных транснациональных и локальных взаимодействий, казалось бы, наметили позитивный тренд на понимание взаимосвязи и взаимозависимости мира и определили вектор устойчивого развития человечества. Однако одновременно, как и в любой сверхсложной системе, происходило «вызревание» геополитических проблем и социокультурных противоречий, характеризующих начало периода «глобальной дезинтеграции» человечества, «всплеск» которой и «разлом» пришлись на нынешнее время.   

Следует признать, что такой сценарий привел к переоценке идей о выживании человечества и существенным образом повлиял на их восприятие. Этим обусловлена смена отношения к межкультурным коммуникациям, которая уже не рассматривается как сугубо теоретическая проблема. Более того возрастание межнациональной напряженности влияет на весь спектр культуры, сказывается на прочтении страниц истории и культурной памяти, языка и образа жизни. Устранение неравных возможностей доступа к культурным ценностям, активное участие в культурной жизни и самореализация посредством творческого потенциала личности, получение обязательного образования, транслирующего знания, навыки, ценности и установки «для создания устойчивых и мирных сообществ, в том числе посредством глобального гражданского воспитания и образования по вопросам устойчивого развития», рассматриваются как центральные. 

Таким образом, для национальных государств в современном мире вопрос о выборе стратегии культурной политики с ее моделями межкультурных коммуникаций и разными формами взаимодействия приобретает особый смысл. На повестке дня культурной политики Организации Объединенных Наций по вопросам образования, науки и культуры (ЮНЕСКО) последовательно выносятся вопросы о диалоге цивилизаций и о диалоге культур, культурной политике в условиях новых социальных изменений, способствующих налаживанию контактов и долгосрочному сотрудничеству в разных областях деятельности. Заметим, при этом учитываются контексты геополитических процессов, экономических кризисов и другие факторы социокультурной динамики, которые не снижают темпов нарастания рисков и не устраняют опасности возрастания угроз, порождая межкультурное напряжение, способное перерасти в серьезные межцивилизационные конфликты. 

Общеизвестно, если соприкосновение культур друг с другом происходит не в свободном саморазвитии, а в контексте сложного геополитического дискурса с навязыванием ее носителям чуждых ценностей, образа жизни и стилей поведения, ограничениями в языке общения, то это приводит к необратимым, порой трагическим последствиям. Историко-культурный опыт человечества подтверждает, что любые проявления, будь то «насильственная культурная ассимиляция» при (военном или политическом) доминировании одной культуры над другой, либо «добровольное заимствование» при позитивных социальных установках, вызывают сложный комплекс последствий, оценить которые можно лишь по прошествии ряда лет. Ранее всего при социально-политическом детерминизме проявляются признаки кризиса культуры и ориентация на смену национально-культурной идентичности, что связано, во-первых, с «запросами» элит на новую картину мира и «переформатированием» исторической памяти, и, во-вторых, обуславливается избранным культурно-цивилизационным трендом, корректирующим деятельность социокультурных институтов. Основным инструментом достижения этих целей становится культурная политика, влияющая как на общую стратегию развития страны, так и на повседневные практики социального жизнеустройства и бытия ее граждан, сужающие в современной ситуации рамки возможностей для саморазвития личности, социальных групп, общества в целом. 

Эволюция идей диалога. Динамика культурных процессов и расширяющиеся возможности взаимодействия культур в условиях глобализации актуализировали потребность в новых коммуникативных стратегиях, изменили представление о возможностях обращения к диалого-полилоговым моделям в разных областях жизни (культурной, религиозной, этической, эстетической и др.), обострили потребность в разработке принципов поддержки и стимулирования позитивных коммуникативных процессов.  

В современных социально-гуманитарных исследованиях осмысление особенностей социокультурной динамики в контексте сверхбыстрых геополитических, технико-технологических и др. изменений образует дискуссионное пространство, где в качестве центральных выступают проблемы разработки механизмов институционального регулирования межкультурного диалога, выполняющего в обществе интегративную и стабилизирующую функцию. 

Национальные государства, неотъемлемыми чертами большинства из которых в современном мире становятся полиэтничность и поликонфессиональность, посредством инструментов культурной политики репрезентируют собственные стратегии диалога культур, ориентируясь при этом на общезначимые, одобренные мировым сообществом, идеи и концепции. Ссылаясь на положения Всеобщей декларации о культурном разнообразии и План действий по ее осуществлению, принятые ЮНЕСКО в 2001 году, на положения Ханчжоуской конференции ЮНЕСКО «Сделать культуру ядром политики и устойчивого развития» (2013г.), на итоговый документ Конференции ООН по устойчивому развитию «Будущее, которого мы хотим» (2013 г.), в Докладе Генеральной ассамблеи ООН «Глобализация и взаимозависимость: культура и развитие» было предложено признавать культуру основным фактором, содействующим экономическому и всестороннему социальному развитию, экологической устойчивости, «фактором, содействующим достижению мира и обеспечения безопасности в качестве ценного ресурса, способствующего расширению прав и возможностей общин принимать всестороннее участие в социальной и культурной жизни, содействующего формированию системы управления, основанной на принципе участия всех заинтересованных сторон,  проведению диалога на национальном, региональном и международном уровнях, а также предупреждению и урегулированию конфликтов, а также примирению и восстановлению»

История мирного сосуществования людей в различных многоэтнических обществах показывает, что культурные различия – языковые, религиозные, этнические, кланово-племенные и др. – не могут быть однозначно отнесены к основным источникам конфликтов.  По  мнению Г. Шлее, в самом общем виде формы взаимодействия культур, имеющие место в современном мире, укладываются в модели «вражды», «интеграции через различия», «сосуществования». Однако, на наш взгляд, в аспекте межкультурного диалога они могут быть дополнены моделью, основанной на принципах когерентности (согласованности). Эта модель позволяет учитывать взаимные интересы сторон и предполагает определенные процедуры самоорганизации и управления (легитимацию состояния многокультурности), снижающие этнокультурную напряженность. Внедрение этой модели, на наш взгляд, крайне необходимо, а ее основные принципы проявлялись в разных моделях взаимодействия культур и в настоящее время отвечают модели, ориентированной на «сближение культур».

Идеи интеллектуальной и нравственной солидарности, поощрения межрелигиозного и межкультурного диалога, взаимопонимания на благо мира получили развитие в Плане действий Международного десятилетия сближения культур (2013 – 2022 гг.), принятом Генеральной Ассамблеей ООН, которая закрепила за ЮНЕСКО выполнение функций ведущего учреждения в отношении этого Десятилетия. Диалог культур как многосложный и разнонаправленный процесс в контексте основных направлений развития мировой культуры базируются на признании того, что «прочный мир покоится на сложной тончайшей материи взаимосвязанных ценностей, отношений и поведенческих норм, которые нужно соблюдать как при реализации международных соглашений, так и в обычной жизни, занимая позицию уважения, терпимости, открытости, взаимопонимания и диалога. Именно диалогу отводится все более важная роль в развитии всеобщего планетарного сознания, свободного от расовых, этнических и социальных предрассудков».

Эти идеи образуют ценностно-смысловые основы современной культурной политики, поскольку в условиях новой социокультурной реальности подобная диалогоориентированная направленность обеспечивается специальным инструментарием, связанным с внедрением проектно-программного метода, прогнозированием и моделированием межкультурных коммуникаций, осуществляемых на уровне как внутренней, так и международной культурной политики государства, а разработка стратегии межкультурного диалога и практических рекомендаций по ее продвижению становится потенциально перспективной с точки зрения глобальной безопасности континентов и цивилизаций. 

Концепции культурной политики разных государств, ориентированных на развитие и обогащение опыта культурного взаимодействия, основываются на диалогических принципах, которыми определяются стратегическое проектирование и практические решения, деятельность международных и межнациональных институтов. , способствующих диалогу культур. Следует отметить, что несмотря на то, что культура является основой коммуникаций в обществе и включена во все социально-экономические процессы, составляя ядро человеческого капитала, в современных условиях усложнения социально-политической ситуации, геополитических и экономических трансформаций остается без должного внимания, а ее ресурсы недостаточно востребованы. Соответственно, диалоговая стратегия не воспринимается как альтернативная изоляционистской, дезинтегративной, т.е. роль культуры как фактора снижения напряженности в межнациональных, межрелигиозных отношениях, недооценивается. В то время как все чаще культура (язык, религия и др.) выступают демаркационной линией «своего» и «чужого», детерминируя направленность социально-политических процессов. 

Поэтому, на наш взгляд, обращение к диалоговой стратегии вызвано потребностями системы управления в выборе моделей, адекватных изменениям и динамике культуры в условиях глобализации, а также социальными «вызовами» – расширяющимися провалами в коммуникациях, неспособностью разных социальных групп и политических объединений к достижению гражданского согласия, в противостоянии локальных и глобальных культурных образцов, моделей и стилей жизни. Актуальность диалогических моделей видится в наполнении схемы аналитическими оценками, фиксирующими релевантную современным культурным процессам философию диалога в контексте фундаментального принципа «единства в многообразии».

Эволюция понятия диалога в материалах ЮНЕСКО за последние десятилетия с точки зрения теории выразилась в его постоянном содержательном расширении, а с практической – в переходе разных государств к диалоговой стратегии новой культурной политики: от признания значимости концепции «единства в разнообразии» и «терпимости»  к «путям диалога», «культуре мира», «диалогу между цивилизациями»;  далее – к поддержке инициатив по развитию «межкультурного и межрелигиозного диалога», наведению «мостов между культурами» и, наконец, – к международному плану «сближения культур». В свою очередь это ускорило смену принципов управления и инструментария, используемого для решения в период глобализации и социальных преобразований сложнейшей задачи – удовлетворение насущной потребности в поиске новых точек соприкосновения между культурным разнообразием и всеобщими ценностями. Иными словами, в настоящее время суть диалоговой концепции связывается с расширением прав и возможностей нынешних и будущих поколений для осуществления обменов, коммуникаций и сотрудничества, невзирая на культурные, религиозные и национальные барьеры. Цель интенсификации взаимодействий заключается в том, чтобы посредством инициатив и проектов в области образования, искусства и культурного наследия, а также информационно-коммуникативных технологий (ИКТ) укреплялся гуманистический потенциал межкультурного диалога.

Рассматривая диалог как процесс, основанный на признании культурного разнообразия, приверженности ценностям свободы, равенства, любви и социальной интеграции, в «Плане действий…» подчеркивается, что подлинное сближение культур происходит только в ситуации мира, справедливости и взаимного уважения, основанного на соблюдении прав человека, демократическом участии в жизни общества, воспитании чувства глобальной ответственности. Включение в стратегии культурной политики идей укрепления общественного дискурса социальной сплоченности в условиях многокультурности, содействие диалогу в интересах устойчивого развития и его этических, социальных и культурных аспектов рассматриваются как важнейшие задачи современности. 

Соотнесение «традиций» и «новаций»: индивидуальные и коллективные дискурсы в контексте идей диалога и сближения культур. Амбивалентность изменений в культурной среде и свободная интерпретация феноменов культуры, характерные для современной ситуации, актуализируют потребность общества в «переоценке» принципов взаимодействия традиций и новаций, поскольку в современной культурной политике ими определяется стратегический (ценностно-ориентированный) вектор.

Анализ культурной среды, где посредством коммуникативных схем и дискурсов государства как субъекта культурной политики репрезентируются фундаментальные смыслы человеческой жизнедеятельности и маркеры коллективной идентичности, формируется образ национальной культуры, позволяет говорить об ориентации на «модернизацию традиционности», влияющую на интерпретацию текста культуры и модели саморазвития в обществе. 

С одной стороны, очевидны общие конвенциональные репрезентации, перерастают в мощные стимулы персональной мотивации к следованию «конструируемым» образцам диалога. С другой стороны, нельзя не замечать, что интерактивное смысловое пространство культуры под давлением общей когнитивной ориентации, удерживая контуры диалогового (полилогового, сложностного) пространства между предлагаемыми моделями и их персональными вариациями «творческого принятия», между тем, оказывается в зоне «риска».

Во многом это связывается с серьезными содержательными расхождениями в  трактовке концепций, подходах к конструированию, вариативности технологий, применяемых акторами культурной политики, приводящими к продвижению полярных моделей – «динамический консерватизм», «модернизация традиционности», «фундаментальная детрадиционализация», «креативная традиционность, «инновационность канонического» и др. Ими дискурсивно насыщаются процессы коллективного и индивидуального осмысления и встраиваются в систему ценностно-смысловых оснований культурной политики локального уровня. Тем самым обнажаются естественные противоречия и многомерность внутренних модусов культуры, вновь актуализирующих проблематику соотношения традиции и новации. 

Являясь частью культурогенеза, традиция основана на единстве самоподдержания, саморазвития и самообновления и активные внешние воздействия на культурную память, культурные институты и практики могут как ослаблять способность культуры к творческой трансляции традиции, «самовосстановлению» целостности, так и снижать вероятность сходства в освоении нового опыта членами общества. 

Одной из проблемных зон стратегирования является определение соотношения между задачами укрепления культурной традиции с ее системой ценностей и ментально устойчивыми поведенческими практиками и модернизационными процессами, изменяющими образ жизни и систему ориентиров, моделей и практик людей в повседневной культуре. Вслед за А.Б. Гофманом нами разделяется концептуальная идея о «модернизации традиционности» в ХХI веке, которая проявляется в сохранение не самого ядра традиции, а ее неких «рамочных контуров». Узнаваемость основных приемов,  транслируемых в современных контекстах, не гарантирует, а главное – чаще всего и не требует, – подлинности воспроизведения. Поэтому вычленение «псевдо» и «квази»-традиций – задача во много раз сложнее и без экспертного сообщества управленческим структурам с этим не справиться. Требуется внимательное, глубокое и профессиональное понимания духовной и культурной традиции, понимание принципов их взаимодействия, чтобы исключить смысловое «перекодирование» и конструирование ложного направления в культурной политике. 

В настоящее время существует множество вариантов искажения сути «традиции как живой ткани культуры»: а) сохраняется узнаваемость внешних форм при «обновлении» технологий и культурных практик (к примеру, «флэшмоб» в строго этнических костюмах в аутентической среде); б) традиционность удерживается, но ориентир дается на группу ценностей, представленную в определенной иерархии и рассматриваемую как единственно значимую (отказ в поддержке новых культурных практик, особые условия оценки и поддержки произведений современного искусства, творческих индустрий и т.д.). Игнорирование изменений в культуре ближе по своей сути модели «консервации традиционности» и это также чревато устранением разнообразия предложений в культурной среде, поверхностным выводам относительно всех современных практик, стихийности и формальности управленческих решений без учета экспертных оценок. Такой подход устанавливает жесткие рамки и ограничивает свободу творческого самовыражения, разрушает основания для согласования и возможном диалоге между разными культурами.

Острые дискуссии разворачиваются как вокруг современных видов культуры, так и традиционного народного искусства. Отмечая сильное напряжение между статикой и динамикой в разных культурах, Ю.И. Лотман говорил о конфликтной соотнесенности традиций как устоявшим и признанным опытом и новациями, «вырывающимися» из признанного и привычного ряда, как о факторах развития культуры. В истории культуры всегда присутствует как потенциально конфликтное противопоставление индивидуального и коллективного. На наш взгляд, правы исследователи, разделяющие позицию Ю.М. Лотмана в данном вопросе: «Если бы в коллективном творчестве не было элементов индивидуального, а в индивидуальном – коллективного, они не могли бы образовывать контрастно противопоставленные, то есть соотнесенные друг с другом, пары.  

Следовательно, соотнесенность традиции и новации позволяет оценивать их различие, не отказывая в творчестве как сущностной характеристике и коллективному, и индивидуальному. Ведь воссоздание подлинной традиции – это не простое следование или повторение кем-то созданного ранее, скорее – это включение индивидуального в коллективное творчество, «удерживающее» в памяти тексты культуры. «Архаические формы» или «археология культуры» (определение В.Я. Проппа) позволяет увидеть ядро традиции и проследить ее эволюцию, «встраивание» в общие процессы саморазвития культуры, не отторгающие, а сохраняющие творчески переработанные ее носителями ценности и идеалы. В своих функциях накопления и трансляции духовные практики и  культурные традиции аккумулируют нормы и образцы поведения, обряды и ритуалы, стили общения и коммуникаций, то есть выступают своего рода зафиксированным в разных формах социальным  опытом, адаптирующим людей к повседневности. 

Однако следует иметь в виду, что в рамках единой национальной культуры, определившей свое отношение к традиции через транслируемые, социально одобряемые, ценности и практики, существуют локализированные пласты культуры, составляющие «ядро» этнонациональных культур и нуждающиеся в поддержке для своего воспроизведения. Проблема кроется в том, чтобы найти механизмы согласования между санкционированным обществом доверием в части выбора приоритетов культурной политики (а значит и определении частью общества системы значимостей) и  стихийным саморазвитием культурной среды.

В контексте обсуждения вопроса о традиции актуализируется проблема воспроизводства историко-культурных моделей, что приводит к возрастанию интереса к инструментам культурной памяти. Вопрос об историко-культурных основаниях социального взаимодействия, признание того, что с точки зрения изучения его оснований – это сложная междисциплинарная проблема, а с позиции управления – межведомственная, становится одним из актуальных при разработке стратегий государственной культурной политики. Прежде всего потому, что достижение гармоничного соотношения легитимности и эффективности обращения к культурной памяти не является только проблемой власти или какой-либо ведомственной структуры, ее представляющей. Это проблема всего общества. 

Институциональная среда культурной памяти (архивы – библиотеки – музеи) обладает многообразными символическими ресурсами и выступает инструментом культурной политики. Смена моделей «сохранения» информации на модель актуализации и ее включения в общественный дискурс и научно-исследовательское пространство отвечает принципам коммуникативной стратегии культурной политики государства. Ее основными характеристиками выступают многообразие, доступность и открытость ресурсов культуры. Международное десятилетие сближения культур ориентировано на расширение возможностей проведения научных исследований и пространства межкультурного взаимодействия, н привлечение средств информаций и ИКТ к изменению восприятия разных культур и религий путем содействия диалога, в том числе в Интернете и социальных сетях. Одна из целей Десятилетия – создание основы для укоренения общих ценностей, способствующих социальной сплоченности, поэтому обращение к культурной памяти исключает как манипуляцию, так и цензуру на  распространение информации.  Однако следует иметь в виду, что на усвоение и познание культуры, последующие социальные действия влияет интерпретация, т.е. путь к пониманию. С другой стороны, интерпретация – это еще и усложнение взаимопонимания, поскольку интерпретация не исчерпывается только целью или результатом, а достигается в единстве со смыслом и ценностями, в контексте конкретной ситуации межкультурных коммуникаций. Один из важнейших аспектов Десятилетия состоит «в поощрении более глубокого научения истории и взаимосвязей, сформировавшихся между культурами и цивилизациями и в выделении всех процессов, способствовавших возникновению межкультурного диалога и сближению культур». В условиях современного мира концепция культурного разнообразия ЮНЕСКО выступает «срединным путем», отвечающим на «вызовы» современного этапа глобализации, связанные со стандартизацией и локализацией как противоречивыми тенденциями.

В этой связи следует подчеркнуть, что сближение – это продвижение к укреплению  взаимодействия, которое предполагает не только познание ценностей другой культуры и их интерпретацию, но и в условиях многообразия культур сохранение свободы выбора своей культурной идентичности и реализации права на самобытность. Это становится другой, не менее значимой проблемой, при определении стратегии культурной политики, где эти права и свободы не должны  мешать формированию национально-культурной коллективной идентичности и социальной сплоченности. Тем самым вопрос об интерпретациях межкультурного диалога как пути к достижению коллективной идентичности, к закреплению его ценностей в институциональной системе и социокультурных практиках занимает особое место в философско-культурологических исследованиях, инициируя поиски фундаментальных концептуальных констант и ценностных ориентиров, культурных эталонов для расширения пространства творческой самореализации человека в условиях современной культуры.

Инновационные подходы к культурному развитию. Вопрос о творческой самореализации человека в особом ракурсе нашел отражение в идеях ЮНЕСКО о поисках новых форм взаимодействия культуры и экономики и переоценке ресурсов культуры как творческого начала, придающего всем видам деятельности дополнительную стоимость. Однако в таком ракурсе проблема «креативной экономики» становится проблемой формирования нового профиля инновационной культурной политики как соответствующей современному этапу социокультурного развития стран в эпоху глобализации. Ее направлениями выступают:

  • стимулирование активной культуротворческой деятельности – создание условий для участия в творческой деятельности и самореализации разных слоев населения; 
  • создание не только рынка культурных услуг, но и рынка инновационных проектов и инициатив (общественных и частных) через систему конкурсов и грантов;
  • поддержка конкурентной среды, многообразия и альтернативности видов деятельности. 

Соответственно, это связано с управленческими инновациями, направленными на выстраивание такой системы взаимодействия элементов и взаимосвязи факторов, при которых существующая конфигурация социокультурной среды будет удерживаться в заданных координатах, несмотря на стохастичность происходящих в ней изменений. Динамичность ее показателей (неустойчивость – вариативность, нелинейность – разнообразие) обеспечивается включенностью в управление разных субъектов и разных способов инициирования их активности. Поэтому столь важным представляется точность идущих от координирующего центра импульсов, удерживающих образы будущего и стратегические цели культурной политики. Общеизвестно, что вероятностность развития ограничивает действие и возможность применения принципа детерминизма, что создает условия для вариативности и креативных новых решений в реализации целей.

Социокультурные инновации – интегративное понятие, базирующееся на широкой интерпретации инноватики как области продуцирования и распространения новых подходов к развитию, к созданию креативных услуг и продуктов, трансформирующих реальность, включающих возможности управления инновационными процессами с целью достижения задаваемых культурной политикой ориентиров. Рассматривая на Третьем мировом форуме по культуре и культурным индустриям «Культура, творчество и устойчивое развитие. Исследование. Инновации. Возможности» положительные практики расширения рынка труда, вопросы вклада культуры в развитие городов, в том числе в развивающихся странах, экспертами поднимались вопросы о новых формах сохранения и использования культурного наследия, распространения разных видов туризма, поддержке креативных индустрий, организации обучения маркетинговым технологиям и стратегиям, в целом – раскрывалась роли культуры в устойчивом развитии.  

Активное освоение новых видов культурной деятельности и культурных практик в разных странах с очевидностью показывает, что центральными становятся идеи социального сплочения и общей коллективной идентичности как приверженности европейским ценностям, являются даже более сложными, чем социально-экономические достижения. Распространение модели культурной политики в рамках концепции устойчивого развития, разделяемой ЮНЕСКО, раскрывает эффективность комплексного подхода к использованию творческих ресурсов культуры в общественном развитии в разных странах, расширяя экономические пространства за счет уникальных товаров, событий, туристических продуктов и пр., т.е. быстро растущих секторов. Вопрос об оценке вклада культуры и творчества в экономику был поставлен в докладе ООН «Креативная экономика. Задачи оценки ресурсов творческой экономики для формирования продуманной политики», подготовленный в 2008 году рабочей группой Конференции ООН по торговле и развитию (UNCTAD) и Программой ООН по развитию (UNDP). Кроме того, эта тема получает постоянное освещение на страницах альманахов, сборников и периодической печати ООН и ее трактовка вписывается в общую концепцию устойчивого развития.  

Рассмотренные под особым углом зрения тенденции в современной культуре  (через призму идей межкультурных коммуникаций и межкультурного диалога) показывают, что в современном международном контексте они взаимосвязаны с доминантным вектором развития страны. Им во многом обусловливаются задачи по корректировке культурной политики – прежде всего выбор адекватных средств развития, оценка ресурсной базы (социального и культурного капитала). В целом же, сохраняется стратегическая цель развития – повышение роли культуры в условиях глобализации. Возрастание рисков и неопределенностей усиливает тяготение к консолидации разных социальных групп и ориентацию не только на конкуренцию и противостояние, но и стимулирует появление коммуникативных моделей. Центральным моментом становится не только выбор модели, но и сценарий, и гарантии ее реализации – наличие адекватных механизмов культурной политики. Поэтому в контексте нестабильности международных отношений модель диалога закрепляется преимущественно в сфере ответственности государства, сопрягаясь с уровнем разделения ответственности с гражданским обществом. Если установившиеся отношения между государством и обществом характеризуются низкими показателями консолидации и находятся на стадии дифференциации ценностей, то в коммуникативном пространстве достаточно быстро формируются мотивации и формы деятельности, основанные на манипулировании идеи диалога и социальной коммуникации. Понятно, что каждая конкретная модель межкультурного диалога как отвечающая принципам «демократии участия» (способность и возможность принимать самостоятельные решения, влиять на перспективы собственной культуры и других культур, на деятельность институтов, обеспечивающих условия диалога) не лишена рисков изменения отношения участников коммуникации к предлагаемым образцам и формам взаимодействия. Особым изменениям подвергается стратегия при ослаблении интеграции, утере позитивных образцов диалога, снижении интересов и мотивации, нарастании тенденции противостояния в силу различных смысловых контекстов. Потребность в новых разноуровневых коммуникативных формах участия сопряжена с процедурой легитимации этих форм взаимодействия для проявления социальной активности граждан и их включенности в культурные процессы. Два направления реализации диалоговой стратегии культурной политики – институализация модели и стандартизация технологий и образцов, с одной стороны, ограничивает самоорганизационные возможности социокультурной коммуникации, с другой – отвечает потребностям в организации, нормативности и регулировании социальной жизни.  Стремление к диалогу, таким образом, связывается не только с выбором и закреплением конкретной модели межкультурных коммуникаций в стратегии культурной политики государства, но и с «личностным выбором и ответственностью» каждого участника диалога. Таковы принципы демократии, усвоенные человеком этические установки на культуру взаимодействия, проявляемую как способность личности к диалогу с «Другим», несмотря на различия и интересы.


Литература:

  1. Астафьева О.Н. Межкультурный диалог в условиях глобализации: проблемы теории и практики // Межкультурный и межрелигиозный диалог в целях устойчивого развития: Материалы Международной конференции / Под ред. В.К. Егорова. М.: Изд-во РАГС, 2008. С.120 – 138 (русск/англ).
  2. Белая книга по межкультурному диалогу «Жить вместе в равном достоинстве». Утверждена в Страсбурге в Совете Европы в 2008 г. URL: http://www.rus-eu-culture.ru/publ/639/ и др.
  3. Всеобщая декларация ЮНЕСКО о культурном разнообразии. [Электронный ресурс] // Генеральная конференция Организации Объединенных Наций по вопросам образования, науки и культуры. – 2001.11.02.
  4. Гавров С.Н. Взаимодействие культур и поиск новой идентичности // Вопросы социальной теории. Научный альманах. 2010. Т.IV. М., 2010.
  5. Глобализация и взаимозависимость: культура и развитие. Доклад Второго Комитета ООН (А/68/440 и Add.1 – 4 от13 декабря 2013 года) на Генеральной Ассамблее ООН // URL: http://daccess-dds-ny.un.org/doc/UND URL: http://www.unesco.org/new/ru/unesco/events/prizes-and-celebrations/celebrations/international-decades 
  6. Декларация Ханчжоу «Обеспечить центральное место культуры в политике устойчивого развития». [Электронный ресурс] // Организация Объединенных Наций по вопросам образования, науки и культуры. – 2013.05.17.URL: http://www.unesco.org/new/fileadmin/MULTIMEDIA/HQ/CLT/pdf/final_hangzhou_declaration_russian.pdf (дата обращения: 20.05.2015).
  7. Декларация ЮНЕСКО, принятая в Ханчжоу (май 2013 г.) «Обеспечить центральное место культуры в политике устойчивого развитие». Режим доступа:  http://www.unesco.org/new/fileadmin/MULTIMEDIA/HQ/CLT/pdf/final_hangzhou_declaration_russian.pdf
  8. Доклад ООН «Креативная экономика. Задачи оценки ресурсов творческой экономики для формирования продуманной политики» http://www.unesco.org/new/ru/media-services/in-focus-articles/creative-industries-boost-economies-and-development-shows-un-report/ (дата обращения: 19.05.2015). 
  9. Заключительное заявление Глобального совещания ЮНЕСКО по образованию для всех 2014 (подписанное в Мускате соглашение. 11 августа 2014 г.)  URL: http://unesdoc.unesco.org/images/0022/002292/229208r.pdf. Дата обращения: 05 05.2015.
  10. Креативная экономика-двигатель и катализатор устойчивого развития. [Электронный ресурс] // Центр новостей ООН. -2013.11.14. URL: http://www.un.org/russian/news/story.asp?NewsID=20605#.VV-Pofntmko (дата обращения: 22.05.2015). 
  11. Кузьмин Е.И., Фирсов В.Р. Культурная политика в Европе: Выбор стратегии и ориентиры: Сборник материалов. – М.: Изд-во Либерия, 2004.
  12. Лотман Ю.М. Непредсказуемые механизмы культуры / Подготовка текста и примечания Т.Д. Кузовкиной при участии О.И. Утгофа. – Таллин: TLU Press, 2010. 
  13. Мировые религии в контексте современной культуры: новые перспективы диалога и взаимопонимания. Христианство и ислам  в контексте современной культуры. Новые перспективы диалога и взаимопонимания в Российской Федерации и Восточной Европе, в Центральной Азии и на Кавказе / Отв. ред Д.Л. Спивак, С.Шенкман. – СПб.: СПб-кое отд.РИК; «Блиц», 2011. – 232 с.
  14. План действий по проведению Международного десятилетия сближения культур (2013 – 2022 гг.). Париж, 5 марта 2014 г. URL: http://www.unesco.org/new/ru/unesco/events/prizes-and-celebrations/celebrations/international-decades 
  15. Россия и Европа: невоенные аспекты безопасности. Доклады Института Европы №232. – М.: ИЕ РAН, 2009; А globalizing world? Culture, economics, politics / Ed. by D.Held. – London: Open University, 2004.
  16. Социальная Европа в ХХI веке / Под ред. Каргаловой. – М.: Весь мир, 2013. 
  17. Шлее Г. Управление конфликтами: теория и практика / Пер. с  англ. и нем. С.В. Соколовского. – М., 2004. 
  18. Barry Brain. Culture and Equality: an egalitarian critique of multiculturalism. – USA: Harvard University Press, 2001.
  19. Culture: Building Stine foe Europe 2002 / Ed. L.Bekemans. – Brussels: Europeans Interuniversity Press, 1994.
  20. Fleming Т., dr. A Creative Economy Green Paper for the Nordic Region / Tom Fleming Creative Consultancy, UK in cooperation with the Nordic Innovation Centre (NICe). – November, 2007.  OC/GEN/N13/617/93/PDF/N1361793.pdf?OpenElement

URL:http://www.un.org/ru/documents/decl_conv/declarations/cultural_diversity.shtml#a2 (дата обращения: 22.05.2015).

  1. The 3 World Forum on Culture and Cultural Industries «Culture, Creativity and Sustainable Development. Research, Innovation, Opportunities (Florence, 2-4 October 2014) URL: http://www.unesco.org/new/en/culture/themes/creativity/unesco-world-forum-on-cultural-industries.

В.К. Егоров О «КАК БЫ» КАК СОЦИОКУЛЬТУРНОМ ЯВЛЕНИИ

Отправлено 24 авг. 2015 г., 6:23 пользователем Vladislav Moiseev

Для обсуждения заявленной темы обращусь к ряду актуальных вопросов. При этом подчеркну: задача интеграции культуры в программы развития в полном объеме является одной из приоритетных для ЮНЕСКО, о чем свидетельствуют те же материалы конференции ООН по устойчивому развитию «Рио + 20» (июнь 2012 г.). 

А теперь о том, что такое «как бы» – оговорка, стилистическая погрешность или своего рода суждение, уточнение содержания какого-то феномена, явление, которое «обнаруживается как бы собою» (В.И. Даль)? Рассмотрим ряд примеров. 

Подчас утверждается, что одна из проблема современного развития в том, что тип, характер социально-политического взаимодействия по имени «борьба» доминирует над другими возможными и желательными видами разрешения различных противоречий. Речь идет о нежелательности борьбы с «традиционной нацеленностью политических оппонентов к абсолютной победе и полному разгрому другой стороны… Результаты исследований (российских. – В.Е.) наглядно констатируют определенный инфантилизм политической культуры. Во взаимодействии власти и общественных объединений наблюдается преобладание отношений, в которых каждая из сторон стремится к реализации своих интересов… вместо отношений, направленных на обеспечение баланса в реализации интересов всех взаимодействующих субъектов»

Насколько в политике возможна борьба без последовательного и даже жесткого отстаивания своих интересов – вопрос риторический. Но насколько верно сводить наши проблемы к зрелости политической культуры? Тем более к культуре как таковой. На мой взгляд, дело скорее не в политической культуре и даже не в том, что не все зависит от нее. В России еще не закончился переходный период, в массовом общественном сознании еще не устоялся статус многих значимых, многочисленных участников социально-экономического взаимодействия. Не определено до конца их место в такой части фундамента общественных отношений, как собственность. В глазах значительной части населения часто собственность – «как бы» собственность, собственники – «вроде» собственники. А политическая культура у нас нормальная, вполне зрелая – она произрастает не из умозрительных пожеланий, а из действительности. Она, говоря современным языком, адекватное социокультурное явление.

В приведенном примере, в тех, которые будут рассматриваться далее, выражение (суждение) «как бы» отражает одну из важных, существенных сторон своеобразных явлений. Явлений в их кажущемся качестве. Здесь прослеживается от немецкой классической философии до М. Хайдеггера идущая линия утверждений о том, что в феномене следует видеть разную степень достоверности бытия, что ему присуще и «показывание себя на себе самом», и «скрывание себя». Оттеняется то, что для сознания характерна относительная упорядоченность. Фокусируется внимание на точности используемой терминологии, фиксируются «утонченные и вульгарные культурные формы» понятий, заключается то, что позволяет проверять их на истинность или ложность

Общеизвестно, что постсоветские годы были разными, нулевые вселяли (и небезосновательно) оптимизм. Вместе с тем даже в предкризисное время не только политики, политологи, но и философы нередко давали весьма пессимистические оценки и прогнозы. В полемически заостренной статье такого известного ученого, как П.С. Гуревич, читаем: «Социальные философы показывают, что все сферы общественной жизни сегодня страдают от переизбыточности. Обилие товаров, не находящих потребителя, создают угрозу кризиса. Значительные финансовые потоки, направляемые на реализацию отдельных социальных задач, не расходуются по назначению. Поток информационной продукции обнажает духовную пустоту. Появляется возможность создать такое множество политических партий, что это превышает потребности гражданского общества и не диктуется социальной целесообразностью. Чиновничество воспроизводит себя с геометрическим энтузиазмом… В поисках опоры власть обращается к идеологическим ресурсам. Этот процесс можно считать позитивным. Политика остро нуждается в мировоззренческой аранжировке, которая помогла бы осознанию тех задач, которые стоят перед обществом. Возрастает потребность в мотивировке социальных целей, в выработке реальных общественных ориентиров…» Но «Социальная мысль редуцируется до политического лозунга». А что «тревожит социальную философию? А вот что – стабильность перестала быть ценностью». Что же получается: безусловно достигнутая общественная стабильность была чуть ли не «как бы» стабильность?

По поводу «узлов», в том числе очерченных Гуревичем, сказано немало. При этом многие авторы концентрируются вокруг перипетий становления гражданского общества. В самом общем виде гражданское общество – это «общество, в котором сочетаются частные и общие интересы», достигнуты «партнерские отношения с государством» и общество способно «поставить государство под свой контроль»; это общество, в котором его члены могут «реализовать свои права и обязанности». Однако это еще и «общество, контролирующее не только государство, но и богатства страны, общество с развитыми партнерскими отношениями между обществом, государством и экономикой». А экономические отношения, бизнес-проблематику часто опускают не только в политической полемике, но и в научных публикациях по этим вопросам. В таком случае куда-то «в тень» уходят базовые общественные интересы, а стало быть, и базовые проблемы. 

Получается опять-таки «как бы» напряженная борьба за «как бы» первостатейные общественные интересы? Ведь борьба за власть без борьбы за насущные потребности людей – это циничная борьба за «кресла» во власти. Поэтому относительно и докризисного времени, и настоящего речь надо вести не о потере стабильностью ценностного статуса, а о своеобразном наполнении некоторыми политическими и экспертными элитами самого понятия «стабильность». Обществу часто предлагается созерцать «как бы» стабильность, поскольку основа общественной стабильности без экономического, социально-экономического наполнения, без принятых большинством реальных ориентиров развития, по меньшей мере, не прочна. Стабильность у нас в последние годы была действительной во многом потому, что власть демонстрировала большее понимание этих проблем, чем, например, так называемая, несистемная оппозиция. Можно сказать и так: философия политики власти, опирающаяся на ее понимание философии российской культуры, традиций, менталитета, была глубже, что и обеспечивало эту самую социальную стабильность. Без «как бы». 

Существенно и следующее: некоторое время назад понятие «гражданское общество» было практически заменено, отмечает В.Г. Федотова, на понятие «хорошее общество». «В определенной мере это стало следствием того, что идеи гражданского общества, общественных интересов оказались “под давлением” популярной (и надо подчеркнуть – активно навязывавшейся) американской формулы: “Что хорошо для Дженерал Моторс, хорошо для Америки”». Бизнес как бы выводился из-под контроля этого самого «хорошего общества», будучи возведенным в ранг его неотъемлемой части. И только с 60-х гг. ХХ в., благодаря усилиям известного американского юриста Р. Найдера, примат данного тезиса был поставлен под вопрос, так как гражданское общество по своей сути должно контролировать и корпорации, «не только государство, но и богатство». Без такого понимания усилия по созданию полноценного гражданского общества – «Сизифов труд», ибо старания во многом уходят на создание «как бы» гражданского общества. 

Известный российский юрист Д.А. Керимов идет в своих выводах еще дальше. По его мнению, мировая и отечественная литература, посвященная гражданскому обществу, свидетельствует, что оно, «так же как и правовое государство, скорее теоретический идеал, чем практическая реальность, более движение к нему, чем определенное состояние» и «его черты в действительности не нашли своего полного воплощения ни в одной стране мира». А затем, отмечая значение частной собственности для «активизации творческой инициативы» людей, «преодоления застоя в экономике», «низкого жизненного уровня населения» и пр., Керимов напоминает, что равенства в обладании собственностью нет и не может быть, а потому «частная собственность таит в себе угрозу разрушения самой идеи гражданского общества». Соглашаясь со всем, не могу не отметить: последний тезис не бесспорен, хотя бы потому, что гражданское общество – это не общество всеобщего благоденствия и согласия. 

Конечно, одними социально-политическими «скрепами» общество не цементируется. Тем более, народ не живет преимущественно политикой и правом. Но есть во всем этом и такой момент. В принципе ведь известно, какая часть экономики, ресурсов страны находится в частных руках. Однако экономическая власть создает видимость своей непричастности к острым проблемам, волнующим население. Пусть отвечает политическая власть или те, кто с ней ассоциируются. Получается, что сосредоточиваясь на сугубо политических проблемах, не затрагивая бизнес, экономические отношения, люди борются (и субъекты гражданского обществ ориентируют на это) во многом не столько с реальной властью, сколько с ее фантомами. А это уже во многом «как бы» борьба за «как бы» действительные интересы граждан. М. Вебер, пожалуй, назвал бы это отношением двух несовпадающих видов рациональности – по цели и по ценностям. 

Так или иначе, без соблюдения баланса между социальными запросами общества и интересами экономического развития недостижима социальная стабильность. Но без него нет и нормальной экономики. Анализируя принципы социально-экономической политики в Германии, Дании, Италии, Франции, Швеции, специалисты, в частности, отмечают такие цели, как создание «своеобразной экономической системы, способной обеспечить достижение социального, экономического и политического равновесия», стремление «находить золотую середину между крайностями: социальной защищенностью и экономической эффективностью…». Идеалы понятны и привлекательны, жизнь сложнее и разнообразнее.

Нельзя не иметь в виду и социально-исторический фон, на котором обсуждаются такие проблемы. Интересны, например, сравнения России и Польши – проблемы же на самом деле не специфически российские. Польский и российский авторы пишут: «В обеих странах с начала 1990-х первоначальная ориентация на ценности западной модели модернизации (либерализм, свобода, мораль успеха, а у поляков также идея возвращения к европейским корням) сменилась доминированием ценностей безопасности и стабильности, с опорой на государство в решении социальных вопросов». И там, и там «обозначился “левый поворот” в модернизационных процессах. <…> Среди поляков сторонников левого поворота… <…> …Больше; однако не правы те, кто на подобных основаниях делает “пессимистический вывод об отсутствии социальной базы для современной инновационной модернизации”, т. к. время показало, что нельзя относить «цивилизации и культуры к числу “нереформируемых”, поскольку там присутствовали традиционные ценности, диаметрально противоположные “морали успеха” и индивидуализму западных стран». Весь мир заговорил о модернизационном рывке «азиатских драконов». «Это убедительно свидетельствует в пользу того, что необходимо рассматривать ценности в контексте национальной культуры, а не с позиций инокультурного опыта. И не ставить под вопрос креативность собственного народа, а перевести вопрос в позитивную плоскость: как сделать наши национальные ценности основой модернизации?» А это намного сложнее, нежели калькировать зарубежные разработки, подменяя «такими трудами» настоящую и творческую переработку богатого и поучительного опыта других стран и народов. Последнее – «как бы» освоение опыта других. Интеллектуальное же бесплодие всегда чем-нибудь прикрывается. У нас в подобных случаях сетованиями на свой народ, на трагическую обреченность реформаторов в России и т. п. 

Многие страны, осваивающие уроки современного кризиса, кажется, подходят к осознанию необходимости смены самой философии развития. Идет поиск новых идей, которые позволили бы развиваться хотя бы несколько иначе, чем раньше. Ведь именно ранее господствовавшие экономические (да и иные) каноны и привели к окончанию стабильного времени. Но, во-первых, уход ценностей стабильности с авансцены – это все-таки «как бы» уход, его видимость. Прежде всего потому, что сторонников нестабильного развития (революционеров, ультрареформаторов) априори меньшинство. А революции – ничто иное, как нервный срыв национального организма. Во-вторых, вопрос в том, какие же ценности приходят на смену ценностям стабильности. 

Приведу выводы четырехлетней давности, когда и на горизонте не маячили основания патриотического подъема, связанные с присоединением Крыма, колоссальным давлением на Россию и т. п. «С началом мирового экономического кризиса в 2008 г. стабильность уходит в общественном сознании на второй план, появляется запрос на другие ценности. Социология довольно четко показывает, что… (впервые после распада СССР) такими актуальными ценностями стали патриотизм, державность, самобытность. Исследования ВЦИОМ 2010–2011 гг… показывают, что ценности патриотизма и демократии считают самыми важными 24% и 28% респондентов соответственно. В понятие патриотизма в большинстве случаев вкладывается глубоко позитивный смысл, предполагающий уважительное отношение к собственной стране, ее культуре, ее прошлому». Равновеликость ценностей патриотизма и демократии многого стоит. Но важно акцентировать внимание на том, что не ценности стабильности «потеряли в весе», поблекли в глазах большинства населения концепции, политико-идеологизированные попытки развести на непреодолимую дистанцию то, что стоит за патриотизмом, социальной стабильностью и экономической эффективностью. Культура, менталитет, традиции нашего народа гораздо органичнее интегрированы в сам тип движения, именуемый развитием, – от старого к новому, от одного качества к другому, чем кажется некоторым так называемым («как бы») элитарным интеллектуалам. 

Многие вполне утилитарные политические дискуссии нередко уходят корнями в философские толкования проблем культуры. В целом, например, принята концепция, наиболее основательно разрабатываемая В.М. Межуевым, согласно которой мы имеем дело с историческим становлением трех культурных «слоев», движением культуры по схеме «этническая – национальная – массовая», со всеми сложностями их взаимодействия. Массовая культура связывается именно с особенностями развития европейской цивилизации. Это в широком культурно-историческом измерении. В узком, «прикладном» – массовая культура является порождением постоянно возрастающих возможностей интенсивно развивающихся массовых коммуникаций, легко преодолевающих любые границы, не только государственные, но и цивилизационные. Известный европоцентризм этой схемы оговаривался автором. Но, скажем, Б.С. Ерасов настаивал, что в этой «философской схеме» все-таки присутствует элемент «однолинейной эволюции», восточные общества неправомерно безоговорочно относить к типу цивилизаций «пройденного этапа» развития человечества, к «ранним этапам истории». По понятным причинам термин «восточные» употреблять в контексте исторической обреченности «традиционных» цивилизаций теперь уже не принято. Не убедительно. Однако вот что примечательно: не принято как-то употреблять и выражения, утверждающие наличие «как бы» традиционных обществ, обществ с видимостью традиционализма и настоящих традиционалистских. Хотя вполне расхожими являются такие оценки и выражения, как видимость демократии, так называемые цивилизованные общества и т. п. В одном случае «как бы» применяется, в другом нет. И не потому ли, что вольно или невольно такого рода обозначениями – наличие или же отсутствие «как бы» – тому или иному качеству явлений «присваивается статус» символов-идей, как известно, «имеющих склонность» становиться убеждением, идеологией? 

Есть и показательные нюансировки «схем» развития культуры. Так, Н.С. Галушина пишет, что «этническая группа – нация – цивилизация» выстраиваются в своего рода «иерархию культурных общностей». А цивилизация – это «метакультурное образование, объединяющее несколько близких культур. Такому пониманию не противоречит и концепция локальности, так как многие локальные цивилизации… с одной стороны, имеют свои собственные, особенные основания, с другой – объединяют многие вполне самостоятельные культуры». Возникают вопросы: куда же идет человечество, следуя таким векторам развития? Действительно ли оно вступает в принципиально новый этап истории? Наступает или уже наступила информационная эра? Но в самом ли деле, как подчас говорят, культура не успевает за научно-техническим прогрессом? Как отнестись к идеям, всё настойчивее звучащим теперь уже не только в публицистике: цивилизация устала (начинает уставать) от культуры; цивилизации не только мешают табу, лимиты, предостережения культуры (так было всегда), но она, цивилизация, теперь уже готова заместить культуру, созрела для этого. И таким образом уже на философском уровне предлагается думать не о каком-нибудь неокультурном этапе развития культуры, а о посткультурном этапе исторического развития. «Этническая культура» – «национальная культура» – «массовая культура» и… Или это только название такое: цивилизационная культура вместо массовой, следом за массовой? Проще – цивилизация. Но культура и цивилизация, как известно, – не одно и тоже. Значит, все-таки цивилизация приходит на смену культуре? Или это будет – «вроде бы» культура? А, возможно, это только нечто похожее на новое прочтение давнего противостояния сциентизма и антисциентизма, рождавшего и такие идеи, как «научный империализм», с отказом науки от «внешних для нее» гуманистических начал и закреплением науки чуть ли не во «внекультурной или даже антикультурной сущности»? 

Возможно, неудачен термин «массовая культура»? Что за ним? За ним следующее: «В современном мире средства массовой информации обретают значение главного производителя и поставщика культурной продукции, рассчитанной на массовый спрос. Не имея четко выраженной национальной окраски и не признавая для себя никаких национальных границ, эта продукция, в отличие от этнической и национальной культуры, может быть названа массовой культурой… Массы – особого рода социальная общность, которую следует отличать и от народа (этноса), и от нации. Если народ представляет собой коллективную личность с единой для всех жизненной программой поведения и системой ценностей, то масса – это безличный коллектив, состоящий из внутренне не связанных между собой, по существу чуждых и безразличных друг другу, обособленных (атомизированных) индивидов. В массе, – заключает В.М. Межуев, – каждый представлен на уровне не своей личности, индивидуальности, а среднестатистической единицы». В массе, да и в массовой культуре действуют «как бы» личности. 

Как известно, Ортега-и-Гассет выделил в свое время такую общественную единицу, как «человек массы». «Общество, – писал он, – всегда было подвижным единством меньшинства и массы. Меньшинство – это совокупность лиц, выделенных особо, масса – не выделенных ничем. Таким образом, чисто количественное определение – многие – переходит в качественное». И такое дополнение: «Понятие “масса” означает у Ортеги-и-Гассета не социальную принадлежность, а тот человеческий тип, который господствует в ХХ в. во всех, в том числе аристократических слоях общества. Это некая “вертикаль”, пронзившая общество сверху донизу. Человек массы лишен морали, так как сама суть ее в сознании служения и долга, ему непонятна. Он вполне доволен собственной неотличимостью от других…» Стало быть, в новом мире в социокультурную реальность вторгаются, а то и начинают доминировать в ней субъекты, рефлексирующие по-особому, чьи переживания порождают иные способности по другому изменять мир. 

Важно понять: можно ли говорить о том, что данный человеческий тип, достигая некой неотличимости, одновременно настолько лишается индивидуальности, что превращается в среднестатистическую единицу? В «как бы» личность, «как бы» индивидуальность. Надо разобраться и с качественными характеристиками элитарных групп, страт. Они действительно становятся схожими с качественными характеристиками массы? При этом надо иметь в виду и изменения, происходящие в массе, в самом большинстве. Без ясности в таких проблемах невозможно разрабатывать вопросы дальнейшего становления, развития культуры, цивилизации. 

Есть разные точки зрения на изменения в облике масс. Общее мнение – он кардинально изменился. Есть и такое: массы «пришли к практически полному исчезновению, достигли стадии социального испарения. Они победили историю, обвалили и развеяли обломки исторической сцены, на которой выступили в конце ХIХ века и которую полностью оккупировали в веке ХХ. Вместе с этой сценой они и сгорели в огне войн и революций. Говорится о массовой культуре, массовом сознании, но это чисто фантомные проявления, исчезающие формы прежнего способа существования масс… Прежние массы не были таким уж “массовым” явлением. Они представляли собой коллективные тела, движимые яростными силами тотальной мобилизации… Когда общество превратилось в массу, инертную и конформную, сама масса незаметно демобилизовалась и рассыпалась на атомарные частицы… Мы живем в обществе, в котором всё становится массой, но ничто массой не является… Безразлично-безличное образование на месте прежнего, не важно, массового или индивидуального социального субъекта, лишенное четких контуров и сколь-нибудь вразумительного языка… Люди теперь собираются в массы не ради достижения каких-то целей, а напротив, когда у них вообще нет никаких целей, когда они полностью освобождены от символических обязанностей, и тем самым от социального как такового… Осталась только видимость социального, его пустая форма… Где же в современной социальной действительности встречается то, что можно принять за ее субъекта? Очевидно, в ситуации так называемого общественного мнения… можно предположить, что мнение оказывается скорее всего результатом случайного попадания в некий фоновый резонанс, волнообразно распространяющийся в анонимной среде остаточной социальности. Сфера мнимости неуклонно расширяется». Значит и массы теперь тоже – «как бы» массы, «вроде бы» массы. Личности – «вроде бы» личности, «как бы» индивидуальности. Социальность – остаточная, исчезающая. «Мнимость» «кажимость», «вероятностность» – и иные изводы, редакции «как бы» – становятся буквально доминирующими явлениями.

Но реальность ли, скажем, феномен исчезающая социальность, а по существу «как бы» социальность? Социальность мнимая, видимая. Так ли уж революционно изменилась реальность? Бесспорно, она изменилась более чем существенно, однако настолько ли, чтобы можно было констатировать исчезновение социальности, а следовательно (?) и социальных отношений? Не оказались ли сами подобные философские поиски в ловушке: надо непременно отвечать на вызовы времени, но налицо феномен, неподдающийся объяснению в «привычной системе координат», и не надежней ли, не углубляясь в поиски новых ответов на новые вопросы, взять и объявить отсутствие самого предмета осмысления? А, может быть, мы сталкиваемся с очередным политическим, социальным заказом науке, философии? Подобное сомнение закрадывается хотя бы потому, что очень удобной выглядит сама постановка вопроса в новой плоскости для определенного рода политических сил и идеологий: нет социальности, нет и социальных проблем. Чей заказ? Или это видимость социального заказа при наличии действительно принципиально новых проблем? 

Вынеся в название работы понятие «формирование масс», О.И. Карпухин и Э.Ф. Макаревич отмечают: «Меняется движущая сила социальных изменений. Ею становится информационная среда обитания, информационные технологии… Определился новый характер источников развития общества – на первый план вместо источников экономических всё больше стали выходить культурные и коммуникационные… <…> Власть всё больше опирается на культуру формирования масс, влияния на человека. Если в прошлые столетия власть во взаимоотношениях с обществом, с другими государствами чаще опиралась на насилие, то ныне насилие находит свою замену в культуре влияния на массы, на массового человека». Культурой влияния на массы и «развитостью системы общественных связей определяется социальный контроль в обществе… <…> Властные действия осуществляются через новые механизмы, тем не менее они, будучи различными в тоталитарных и демократических обществах, в основе схожи, т. к. вопрос о том, кто оплачивает социальный заказ – государство или бизнес – это уже вопрос не принципа, а реализации установок». Всё верно. Однако следует добавить, что не только меняются движущие силы социальных изменений и многое как всегда зависит от субъектов, реализующих социальные заказы и установки, но и налицо новые технологии, механизмы, методы социального, социально-политического воздействия. Понять ныне что-либо в политике, в социально-политических отношениях можно только специально анализируя всё то, что стоит за такими явлениями, как «гибкая сила», «гибкая власть». Это касается и внутренних для каждой страны и международных проблем, о чем, пожалуй, наиболее убедительно и откровенно написал известный американский исследователь и государственный деятель Дж.С. Най. Без такого специального анализа невозможно разобраться в сущности и взаимосвязях реального и мнимого, сущего и видимого во всем комплексе, в данном случае социокультурных явлений. 

Выражение, своего рода уточнение – «как бы» – уже стало явлением. Оно живет, можно даже сказать, торжествует не только в бытовых разговорах. Без него уже нет научных и политических дискуссий. Это уже не стилистическая погрешность, не недостаток устной речи. Это, скорее всего, интуитивно вошедшая в обиход защитная реакция выступающих, вещающих, утверждающих перед неопределенностью то ли собственного положения, то ли предмета разговора. Отсюда – видимость оценок, действий, ценностей. «Как бы» определенность, «как бы» реальность буквально обрушиваются на человека. Уже и сам человек «вроде бы» существует. «Как бы» что-то посмотрел, что-то сделал. И всё – «как бы». А при случае и защититься поможет – я же не утверждал безусловно, а оговаривался – «как бы». При этом (и я в данном случае тоже под властью «как бы») достаточно навязчиво «кто-то» и «как бы» хочет нас всех убедить, что наличие виртуальности, иной реальности – это обязательный атрибут современности во всем и вся. Атрибут распространенный – да, но повсеместный ли? 

Следует, безусловно, иметь в виду, по крайней мере, следующее. Феномен «как бы» (не принимая во внимание стилистический мусор) живет в нескольких ипостасях. Это действительное или виртуальное, то и другое одновременно. Это сознательное или бессознательное «прикрытие» реального, истинных намерений и т. п. Это подчеркивание относительной упорядоченности сознания. Это также – и такова форма, таков вид его бытования – явление, как «оговорка», как понятийное уточнение на путях поиска наиболее точных определений, оценок при осмыслении по-настоящему новых явлений и подходов к изучению общественных процессов. Их же действительно немало. Достаточно упомянуть о серьезном философском обсуждении, например, таких проблем (близких к затрагивавшимся), как наличие и сущность «сверхсоциального», «надчеловеческого состояния социальной жизни», «постчеловека» и «постчеловеческого будущего», сформировавшегося у человечества культурного генома и появление «иных культурных геномов», рисков вмешательства не только в генетический код человека, но и в социокод культуры и цивилизации и др.


«Путешественность» как средство нравственного самосовершенствования.

Отправлено 2 апр. 2015 г., 17:50 пользователем Vladislav Moiseev

 

Евгений ЛУНЯЕВ

Кафедра ЮНЕСКО по компаративным исследованиям духовных традиций,

 специфики их культур и межрелигиозного диалога, Санкт-Петербург

 

Кому удалось в юношеские годы хорошо путешествовать, тот вступает в жизнь с незаменимым запасом таких знаний, умственных навыков и душевных сил, каких он не мог бы почерпнуть ни у какого иного источника: годы учения (Lehrjahre) должны быть на самом деле и в собственном смысле годами странствий (Wanderjahre).

                                                                                                                                И.М. Гревс

 

            В рамках неизбежной глобализации, которая несомненно имеет положительное влияния в частности в области развития туризма, ЮНЕСКО предлагает глобальные стратегии развития туризма. Среди ожидаемых результатов выделяется приток иностранных вложений в малоразвитые и развивающиеся страны, и как следствие борьба с нищетой, развитие инфраструктуры, увеличение занятости местного населения в сфере туризма и повышение уровня образования. Кроме того, гарантируется работа по сохранению материальных и нематериальных объектов, находящихся в опасности исчезновения. Эти цели были сформулированы Организацией Объединенных Наций на Встрече на высшем уровне "Планета Земля" в Рио-де-Жанейро (1992) и выразила в Повестке дня общую тенденцию на примирение на устойчивой основе защиты окружающей среды, экономического развития и борьбы с бедностью.

            В октябре 1999 года на сессии Генеральной ассамблеи Всемирной туристической организации (ВТО) в г. Сантьяго был единогласно одобрен «Глобальный этический кодекс туризма». Непосредственно термин «туризм» в приамбуле к этому документу освещается в духе идеологии ООН: «Благодаря прямым, спонтанным и неназойливым контактам, которые осуществляются между мужчинами и женщинами, представляющими различные культуры и образы жизни, туризм представляет собой мощный фактор обеспечения мира и укрепления дружбы и взаимопонимания между народами нашей планеты». Создатели Кодекса твердо убеждены, что в области туризма «можно примирить экономику и экологию, окружающую среду и развитие, открытость для международных обменов», то есть туризм рассматривается как средство реализации глобальных тенденций, но подчеркивается и такая функция туризма как «защита социальной и культурной самобытности».

            Культурно-познавательный туризм является уникальным доступным инструментом по построению межкультурного, межрелигиозного диалога на универсальном языке культуры. Известный ученый-краевед начала XX века И.М. Гревс говорил, путешествия и экскурсии тем и ценны, что в них «родится драгоценная любовь к родине», что они помогают «привить себе вкус к странствиям по родине»1. А в начале 20-х годов прошлого столетия историк А.В. Бакушинский писал2: «Исторические расстояния при этом не помеха. Дух путешественности раздвигает горизонты времени и пространства для смотрящего, пережитая художественная ценность прошлого становится настоящим. Для такого переживания нет и пространственно-территориальных, нет и национальных загородок. Утверждается им общечеловеческое – быть может, мировое – над узким и личным».

            Определим принадлежность человека к определенной культуре как владение ментальными установками некой общности. Основополагающими здесь будут эстетические и этические составляющие – первые выступают в качестве универсального межкультурного языка, вторые контролируют и регулируют человеческие взаимоотношения, отвечают за рефлексию.  Думается, что ценностное прочтение окружающего мира позволит Человеку Воспринимающему не потреблять культуру, а «исповедовать» 3 ее.

            Именно формирование условий для возможности «исповедания» культуры, на мой взгляд, способно оправдать как пафос интеллектуала, так и потребность в постижении мира средствами культуры обывателей.

Небольшие по размеру своих территорий страны Западной и Восточной Европы находятся в странном положении: для активной/продуктивной реализации (читай – «сохранения» и «развития») собственного экономического или культурного потенциала им необходимо вливаться в общеевропейские процессы, то есть, ступать на путь глобализации – будь то вступление в Евросоюз или введение единой европейской валюты. С другой стороны, каждая нация старается сохранить свою внутреннюю культурную самобытность, избежать тотальной унификации. Обыватели, которые в своем большинстве знакомы с политикой только как с феноменом экранной культуры, конечно признают все экономические выгоды внешних объединений, однако попытки культурного влияния (речь идет о так называемой «европеизации» или «американизации» культуры) расценивают как экспансию. Эти процессы наглядно подтверждаются несколькими примерами.

            В Будапеште – вполне благополучном космополитичном европейском городе – в недавнем времени появился Музей Террора (“Terror Háza”). Идеологический заказ, предназначенный для «патриотического просвещения» жителей постсоциалистической Венгрии, в увлекательнейшей форме рассказывает о столкновениях венгров с фашистской Германией и Советской Россией. Тщательно подобранные архивные документы и кадры кинохроники показывают одинаковую организацию «гитлеровской» и «сталинской» военной машины – марширующие серые орды солдат, агрессивная пропаганда, сильный лидер. В этих залах как Германия, так и Советский Союз одинаково воспринимаются как агрессоры, а венгерский народ – мученически сносящий внешнюю экспансию.

            Нагнетающееся депрессивное состояние, сочувствие угнетенному народу, ненависть к нациям-агрессорам – настроение, которое складывается у посетителя, будь он венгр, русский или американец после знакомства с экспозицией, – находит свой «выход» в последнем зале. На большом экране, единственном музейном объекте, мелькают кадры из новейшей мировой истории – выход советских войск с территории Венгрии в 1989 году. Это вздох облегчения. Пожилые мадьяры застывают здесь со слезами на глазах.

            Является патриотизм, идеологический заказ на патриотическое воспитание прямым следствием осознания культурной самобытности нации на государственном уровне?

            В 2007 году Чехия переходит на европейскую валюту, чему рядовые жители совсем не рады, поскольку следующим шагом будет ощутимое увеличение цен (вернее, их «европеизация», – уравнивание с общеевропейскими). В течение пяти-шести лет до этого страна активно готовится к вступлению в европейское сообщество, делая поступательные политические и экономические шаги. Однако уже сейчас люди озабочены сохранением собственной уникальной культуры. «Евроремонт», «европейская кухня», «европейский уровень жизни» – эти образы, уже ставшие устойчивыми, пугают: останется ли место традициям?

            В 2002-2004 годах такие настроения приобретают в Чехии все больший размах. Чешская кухня, став основой коммерческого обслуживания туристов, начала отходить от традиционных рецептов в пользу «европейского» вкуса. Чехи забили тревогу. Стало популярным написание и переиздание кулинарных книг чешской кухни во имя сохранения Национального Вкуса. Таким образом, туризм становится спасительной нишей культуры – национальный колорит привлекает путешественников, и, соответственно, их материальные вложения, «капиталы», позволяющие поддерживать национальную самобытность.

 

Самые глубокие основания любой культуры, в том числе и современной, на мой взгляд, оказываются сосредоточенными в области воспитания. Воспитание «в-традиции» – есть залог появления будущего Гражданина Мира: человека образованного, живущего сообразно традициям своего этноса и топоса, знакомого с культурами других общностей и, главное, терпимого к уникальности этих других. Один из возможных вариантов решения существующих проблем в сфере межкультурного общения в сфере воспитания юношества в соответствии с традицией их локальной культуры.

            Так или иначе, постижение окружающего мира ребенком начинается с семьи, с дома, в котором он живет, с двора и ближайшей улицы. В 6-8 лет еще нет целостного восприятия города, страны, мирового пространства. И задача семьи, педагогов, школы, равно как и государства, – воспитание «в-традиции», – сообразуясь с  языком, идеологией, религией – но непременно в традиции «места», на локальных конкретных примерах. Реальное сохранение культурных традиций этноса или нации, думается, зависит от людей, коренных жителей; именно они в семейных преданиях, традициях способны сохранить genius loci4, дух места.

            В рамках дней европейской культуры по всему миру реализуются замечательные проекты, к примеру, в Санкт-Петербурге, – «Европейский Маршрут». Посредством создания нового экскурсионного маршрута петербуржцам рассказывается о вкладе представителей более 20 европейских стран в развитие культуры Петербурга. Кроме того, существует множество исследований, посвященных трехсотлетней истории Петербурга на примере одной национальности (шведы, евреи или немцы), одного слоя населения, конфессии.

            В основе экскурсионного метода преподавания истории/истории культуры лежит системно-деятельностное постижение мира. Полагаю, что именно с постижения окружающего города, края, локальной местности стоит входить в мир. Чтобы понять ценность шедевра европейской ли, восточной ли культуры, нужно ведь для начала осознать уникальность и ценность исторической области, в которой человек рожден/вырос, и тогда можно сравнивать и восхищаться (не понимать и осуждать). Любое новое познается в сравнении, а сравнивает человек, как правило, с нечто хорошо знакомым – с традицией, в которой он воспитан. Именно в чистом незамутненном непониманием разуме способна к движению свободная мысль, направленная на постижение Истины.



1 Гревс И. М. К теории и практике экскурсий, как орудия научного изучения истории в университетах. СПб., 1910. С. 30.

2 Цит. по ист.: Анциферов Н. П. Душа Петербурга. Л.: «Лира», 1990. С. 15.

3 Термин впервые употреблен в анонимной статье «Великое царственное искусство масонства как культура исповедания». Издание 1910-х гг., архив БАН, С.-Петербург.

4 Genius loci – лат. «Божество местности».

Интернационализация образования в Сибирском регионе (на примере Тувинского государственного университета)

Отправлено 2 апр. 2015 г., 17:45 пользователем Vladislav Moiseev

Сайзана Товуу Сергеевна

Магистр II года обучения по направлению “Менеджмент”

Магистерская программа «Менеджмент международного образования»

Институт международных программ РУДН, Москва

 

Тувинский государственный университет, будучи самым молодым университетом в Сибирском регионе, прочно занимает позиции научно-образовательного центра, выпускающим специалистов высшей квалификации для Республики Тыва, успешно развивая международное образование и принципы Болонского процесса в регионе.

Ключевые слова: интернационализация, сотрудничество, академическая мобильность,  образовательное пространство, иностранные студенты.

Tuvan State University as a one of the youngest Institution of Higher Professional Education in Siberian Region is scientific and educational center, which graduates high level specialist for the Republic of Tuva, at the same time developing International Education and principles of Bolognya process in this Region.

         Key words: internationalization, cooperation, academic mobility, educational area, international students.

 

Тувинский государственный университет (ТувГУ) является классическим университетом исследовательского типа, единственным высшим учебным заведением в республике.

Благоприятное географическое положение позволило сформировать устойчивые международные связи с научно-образовательными учреждениями приграничных территорий Монголии, Китайской Народной Республики и других стран Центральной Азии. Это и предопределило становление процесса интернационализации в ТувГУ.

Становление и развитие интернационализации образования в университете явилось итогом развития  направлений международной деятельности: сотрудничество с российскими и зарубежными научно-образовательными учреждениями;  развитие академической мобильности студентов и профессорско-преподавательского состава; участие университета в международных образовательных проектах; привлечение и обучение иностранных студентов; разработка и реализация совместных образовательных программ.

ТувГУ установлены тесные партнерские связи с 37 зарубежными университетами Китая, Монголии, США, Казахстана, Германии, Польши, Индии, Турции, Финляндии в области академической мобильности.

Начало сотрудничеству ТувГУ с образовательными учреждениями Монголии было положено в 2008 году, когда был заключен договор с Ховдским государственным университетом об открытии Учебно-информационного центра ТувГУ при Ховдском государственном университете.

Сотрудничество ТувГУ с учебными заведениями КНР характеризуется устойчивой положительной динамикой. Результатами подписанного в 2010 году договора о сотрудничестве ТувГУ с Северо-Восточным педагогическим университетом  по реализации совместной образовательной программы.

Отмечается тенденция увеличения студентов ТувГУ, выезжающих на семестровую и годичную стажировку по результатам конкурса заграничного командирования студентов для обучения за рубежом Министерства образования и науки РФ.

Успешно развивается сотрудничество ТувГУ с вузами Казахстана: Инновационным евразийским университетом, Павлодарским государственным университетом.

         ТувГУ тесно сотрудничает с Союзом LOGO Сельское хозяйство и Экологическое равновесие с Восточной Европой (Германия), который организовывает учебные практики студентов из российских вузов в Германии.  Студенты ТувГУ ежегодно направляются в Германию для прохождения производственной практики в немецких хозяйствах.

Для развития академической мобильности большое внимание уделяется  участию профессорско-преподавательского состава, ученых университета в научно-исследовательских конкурсах, международных грантах. ТувГУ  успешно реализует совместный проект программы Темпус Европейского Союза: «Разработка и внедрение магистерской программы в области продовольственной безопасности, производства и сбыта традиционных продуктов питания в России и Казахстане (TradPro)». В составе консорциума вузы Франции, Италии, Швеции, России и Казахстана.

Одним из приоритетных направлений международной деятельности ТувГУ является обучение иностранных студентов. Всего в ТувГУ обучаются 40 иностранных студентов из стран Монголии, Киргизии, Нигерии, Узбекистана, Туркменистана и Японии. Составлен банк данных иностранных студентов, прошедших обучение в ТувГУ с 1996 года. Всего прошли обучение в качестве стажеров 74 иностранных граждан из стран: Турция, Монголия, США, Азербайджан, Казахстан, Чехословакия, КНР, количество выпускников с 2000 года всего 22чел. – граждане Турции, КНР, Монголии, Азербайджана и США. ТувГУ продолжает работу по поддержке этнических тувинцев, проживающих в Монголии.

Важным показателем интернационализации в вузе является реализация образовательной программы, совместно разработанной с зарубежным вузом. Цель реализации СОП в ТувГУ – повышение рейтинга и  конкурентоспособности вуза в мировом образовательном пространстве. Разработка СОП в ТувГУ начата в 2012 году с открытием специальности «Зарубежное регионоведение. Главным  зарубежным партнером-разработчиком выступил Северо-Восточный педагогический университет КНР.

В 2014 году для дальнейшего развития интернационализации вуза в ТувГУ разработана стратегия интернационазации на ближайшие 5 лет до 2018 года.

Ставятся цели продвижения ТувГУ в мировое образовательное  и научное пространство и задачи повышения качества предоставляемых образовательных услуг иностранным студентам, развития совместных научных исследований с зарубежными и российскими партнерами, развития академической мобильности, обменных программ, улучшения показателей эффективности вуза по международной деятельности.

В качестве приоритетных направлений развития интернационализации ТувГУ поставлены:

1.     Развитие студенческой и академической мобильности, путем предоставления стипендий, реализации программ академических обменов и создания совместных образовательных программ.

2.     Привлечение квалифицированных иностранных работников.

3.     Привлечение иностранных студентов.

4.     Сотрудничество с зарубежными и российскими партнерами для организации совместных научных исследований.

5.     Публикация научных результатов ученых ТувГУ в зарубежных индексируемых журналах.

Стратегия интернационализации Тувинского государственного университета основывается на 4 общепринятых основных подходах интернационализации: согласованный подход к интернационализации высшего образования позволит ТувГУ ставить долгосрочные культурные и академические цели; стратегия привлечения квалифицированной рабочей силы направлена на привлечение иностранных специалистов в различных областях, преимущественно в области языковой подготовки; стратегия получения дохода позволит вузу привлечь дополнительные финансовые средства через обучение иностранных студентов; стратегия расширения возможностей означает возможность получения высшего образования студентов и ППС за рубежом через программы поддержки зарубежной мобильности профессорско-преподавательского состава, ученых и студентов.  

Таким образом, ключевые особенности интернационализации образования в Тувинском государственном университете определены его трансграничным географическим положением. Для развития  интернационализации образования в вузе ставятся цели дальнейшего  продвижения в мировое образовательное пространство посредством не только установления сотрудничества с зарубежными научно-образовательными учреждениями, но и программ академической мобильности для студентов и преподавателей. С учетом благоприятной географической близости с Монголией, ставится задача повышения качества образовательных услуг преимущественно студентам из Монголии.

 

 

 

 

 

 

 

 

Реформы Петра I в образах русской архитектуры конца XVII начала XVIII века.

Отправлено 2 апр. 2015 г., 17:41 пользователем Vladislav Moiseev   [ обновлено 2 апр. 2015 г., 17:42 ]

                    Стародубцев Олег Викторович, кандидат богословских наук.

                    Московская православная духовная академия

Статья посвящена философским воззрениям на особое время в жизни России - правление Петра I. Опираясь на исследования в области истории и архитектуры, автор пытается представить свой взгляд на необходимость и значимость петровских реформ.

В частности, выдвигается тезис о том, что реформы Петра I и о этом свидетельствуют архитектурные памятники его эпохи, были не столь масштабными и коснулись преимущественно основанного им города. Масштабное внедрение в русскую культуру западных идей шло целенаправленно вплоть до известных событий 1825 года.

Ключевые слова: московское барокко, патриарх, Петр I, Петербург, реформа, шпиль, Церковь, церковная архитектура, XVIIIв.


С основания Святейшего Правительствующего Синода 25 января 1721 года начинается новый этап в жизни Русской Церкви, получивший наименование - синодальный. Однако фактически патриаршая форма управления прекратила свое существование в 1700 году со смертью одиннадцатого Русского патриарха Адриана. Царь Петр передает высшее церковное управление местоблюстителю патриаршего престола митрополиту Сефану (Яворскому) [6, с. 21]. Фактически с этого же времени начинают внедрятся новые художественные образы и идеи, появляется новое ранее не свойственное укладу русской жизни - светская культура и искусство.

Нет оснований полагать, что после смерти патриарха и введения временного местоблюстительского управления в Русской Церкви у Петра было четкое  понимание, что именно нужно предпринять для реформирования системы церковного управления, в которой он видел конкретное противостояние царской власти. Достаточно отчетливо помнил Петр и времена патриарха Никона, когда: «власть Русского патриарха достигла такой степени, какой она не достигала ни прежде, ни после» [2, с. 136]. Тяжелым бременем легли на царя и последствия тех нестроений, которые были вызваны затяжным конфликтом между царем и патриархом, а возникший раскол во многом пошатнул как единство и авторитет самой церковной власти, так и власти светской.

В 1682 году малолетний Петр фактически становится свидетелем самосуда над боярином Артамоном Матвеевым и дядей Петра, Иваном Нарышкиным. В этой связи вновь поднимается вопрос о первопричинах этого бунта, имевших место в старообрядческом расколе и конкретной оппозиции разных партий малолетнему Петру и царской власти. После этих событий и бегства в Троицкий монастырь,  Петр приобрел устойчивое отвращение к «ревнителям старины» [5, с. 237]. Все напоминает ему о «старорусском», олицетворявшем «московскую партию», всех этих «бородачей» духовного или светского звания [6, с. 39].

После пережитых тяжелых психологических травм на лице Петра навсегда остался нервный тик и детский страх, объяснить который он не мог и спустя десятилетия. Причиной «неимоверного озлобления» стал и новый стрелецкий бунт 1698 года [6, с. 61]. Потрясение, пережитое в мае 1682 года, в момент стрелецкого бунта вызвало у Петра отторжение всего «старорусского».

Вся старая Москва с ее вековыми укладами казалась Петру местом, где везде царил дух противления или в лучшем случае нежелания, что-либо здесь менять. Уже в отрочестве и юности он все чаще желал бывать в Немецкой слободе, где проживали выходцы из европейских стран и где, как ему казалось, царил дух свободы, так желаемый молодым Петром. В 1690 году после смерти патриарха Иоакима молодой царь желал поставить своего ставленника, но  вопреки желанию юного Петра на патриарший престол при прямом участии своей матери Натальи Кирилловны был возведен патриарх Адриан «глубоко враждебный новому европейскому духу» [5, с. 255]. Здесь стоит отметить, что пока была жива мать царя, действия Петра в отношении Церкви были более чем сдержанны, так как именно она покровительствовала патриарху Андриану. В своих ранних окружных посланиях патриарх Адриан указывал молодому царю на то, что священство (sacerdotium) стоит выше царства (imperium) [6, с. 60]. С уверенностью можно предположить, что эти послания еще больше раздражали молодого Петра и вновь наталкивали на мысль о коренных переменах в общем укладе русских традиций и нравов.

С 1696 года патриарх Андриан стал страдать «параличной болезнью», перестал служить и мог только обращаться окружными посланиями и поучениями к пастве. В этих условиях начинается уже ничем неограниченное правление Петра. Начинаются шумные и веселые поездки в Немецкую слободу. Устраиваются маскарадные действия такие как: «всеплутейший, сумазброднейший и всепьянейший  собор князя Ионникиты, патриарха Пресбургского, Яузского и всего Кукуя» [5, с. 257]. Нам видится, что эти показные шумные поездки в Немецкую слободу и маскарадные действия, в большей мере были естественной реакцией молодого царя на многие душевные травмы, полученные им в детстве, и ни в коей мере не были открытым богопротивлением, о котором говорят некоторые исследователи. Теперь, как ему казалось, можно изменить многое и может эти идеи вкладывались ему как раз теми иностранцами которые жили в Москве, причем из своих политических интересов и расчетов? Назвать последовательными в ранний период своего правления  в отношении к Церкви действия Петра достаточно сложно. В одних случаях он конкретно вмешивается в богослужебную жизнь и упраздняет литургические проследования: «Шествие на осляти» и «Пещное действо». В других случаях мог по нескольку часов проводить у кровати больного патриарха Адриана и вести с ним беседы на разные темы. Тем более царь всегда присутствовал при праздничных богослужениях в храме и читал Апостол.

Царь Петр все отчетливей начинает понимать, что престарелый и больной патриарх Адриан уже не имеет ни реальных сил, ни возможностей хоть как-то повлиять на формирующеюся новое мировоззрение в отношении обновления России. При этом явного противостояния патриаршей власти он не проявляет до смерти патриарха. В свою очередь чувствовал это и патриарх Андриан. В своих поучениях патриарх обличал и отрицал новые несвойственные вековым укладам новые нравы, он писал: «и знатные и простые, то злоглагольств люторских, кальвинских и прочих еритиков и от пипок табацких объюродели» [5, с. 259]. Скорее всего, если ранее действие Петра носили более спонтанный и малообъяснимый характер, то с течением времени он все отчетливей понимал, что именно вековые традиции русской религиозности и самосознания являются тем препоном, который необходимо искоренить (изменить) в народном сознании.

Чтобы подтвердить идеи, вложенные юному Петру в Немецкой слободе, он первый из русских царей посещает европейские страны, где его интересовали многие вопросы: кораблестроения, наук, религии. В 1697-1698 годах царь Петр в составе Большого посольства посещает: Голландию, Англию, Австрию. Петр ведет беседы с английским королем Георгом, где был наставлен в мысли самому быть «главой религии» [6, с.324]. Был запланирован даже визит к Римскому папе в Венецию, но из-за случившегося стрелецкого бунта в Москве, посольство возвращается в Россию. После европейского путешествия в сознании Пера, пусть не совсем отчетливо, но уже достаточно определенно зарождается идея реформирования всей системы управления и в первую очередь церковной. 

Необходимо проследить последовательно меняющееся мировоззрение царя Петра на разных этапах его правления. Наиболее наглядно и беспристрастно это можно увидеть на памятниках архитектуры и искусства того времени, это может подтвердить или наоборот оспорить некоторые выводы утвержденные историками. Каким же были первые постройки царя Петра до смерти патриарха Адриана?

Как ни странно, но все, что создается в этот период, а это более чем ограниченное  число памятников,  было достаточно традиционно общим  архитектурно-художественным традициям того времени. На это указывает еще И.Грабарь: «Многое из того, что как-то по привычке принято считать в числе "Петровских дел", было либо основательно подготовлено его предшественниками, либо даже задолго до него введено. Даже в области искусства и в частности в зодчестве переворот был только кажущимся» [3, с. 5]. И действительно ни о каком перевороте в гражданской и церковной архитектуре и искусстве этого времени говорить не приходится, все укладывается в рамки общих процессов  того времени.

Здесь надо указать на одну существенную и принципиальную особенность самого понятия «русская культура». До времени правления Петра уникальным явлением в России было то, что вся национальная культура в своей основе была культурой церковной. До принятия христианства при князе Владимире, говорить о каменном строительстве, монументальных росписях, мозаиках, письменности просто не приходится. Все это пришло на Русь из Византии именно с христианством.  Именно христианская культура с многовековым опытом и византийской традицией стала эталоном, на многие века определившим самосознание русского народа и сформировал его самобытную и неповторимую культуру. При этом и это тоже определяет черту национального самосознания, русская церковная культура не была закрыта от заимствований новых образов, идей, инжинерно-архитектурных решений. Именно во второй половине XVII века создается, в сравнении с другими периодами, наибольшее количество церковных построек, целых архитектурных ансамблей (Москва, Ярославль, Ростов); много новых монументальных росписей (Москва, Кострома, Ярославль). Русские мастера привлекают в своих архитектурных постройках и монументальных росписях то, что было наработано в европейской практике и делают это значительно чаще, чем в предшествующее время. При этом и это важно, в целом неповрежденным остается выработанный временем традиционный подход к церковной архитектуре и искусству. Происходит именно заимствование идей и образов и осознанно выверенная их переработка в духе национальной традиции.

«На Руси в XVII веке, под воздействием западной культуры, происходит обособление культуры от Церкви, превращение ее в автономную область» [7, с. 277]. Эта мысль Л.А Успенского по сути своей является ключевой и в понимании тех процессов, что происходили во второй половине XVII века  в церковной архитектуре и искусстве в целом. Нет необходимости ставить под сомнение саму целесообразность подобного процесса или искать те механизмы, которые могли бы сдерживать подобное явление. Обратим внимание лишь на один момент, который впоследствии станет одним из доминирующих факторов определяющим всю церковную архитектуру и искусство Синодального времени. Эта особенность заключается в том, что, не вступая в прямое противостояние светскому началу в культуре, церковная культура могла достаточно автономно продолжать свое существование, постепенно вбирая все то позитивное и новаторское, что несла культура европейская. Однако именно это будет искореняться в русском самосознании в течение всего XVIII века, в этом и будет заключаться «величие»  петровских начинаний и реформ. Вместо созидания нового усиленно будет искореняться старое и прививаться дух универсальной европейской культуры, где секулярное начало есть первооснова всего культурного процесса.

Еще во время соправления Петра и Иоанна Алексеевичей в благодарность Богу в главном монастыре Московского царства была заложена церковь во имя преподобного Сергия Радонежского с палатой (Трапезный храм) (1686-1692 гг.). Этот храм, продолжая в своей основе все традиции московской архитектуры того времени, стал самым большим сооружением своего времени (общая площадь более 500 м2), перекрытый «коробовым» сводом без опорных столпов. В данном сооружении можно увидеть все характерные элементы традиционного московского зодчества в сочетании с тем, что уже давно вошло в храмовую архитектуру Москвы после возведения храмов Успения Богородицы и Архангелского соборов в Кремле. Самым знаменательным стал огромный массив трапезной части храма, подобный масштаб мог сравниться только с известной Сикстинской капеллой в Риме. По своей архитектуре,  инжинерно-техническим решениям и исключительному богатству декора Трапезная церковь, безусловно, относится к лучшим образцам московского барокко конца XVII века.

Другой значимой постройкой Троице-Сергиева монастыря стала надвратная церковь в честь Рождества Иоанна Предтечи (1693-1699 гг.), заложенная в честь небесного покровителя царя Иоанна Алексеевича. Патриарх Адриан повелевает строить ее «против прочих церквей, а не шатровый, и алтарь круглый тройной», что было в рамках традиций того времени. Фасады храма, в соответствии в Трапезным храмом украшены белокаменным ордером и росписью стен в «шахмат». Состоящий из нижней части, где устроен проход в монастырь и стройной динамичной верхней части с пятью куполами, храм стал яркой доминантой в общем ансамбле монастыря в конце XVII века.

Две эти постройки, выполненные в духе национальных традиций русского храмостроительства, во многом завершили формирование общего ансамбля Троице-Сергиева монастыря, оставив о времени правления царя Петра добрую память. При всем том, что смело можно назвать эту архитектуру эклектичной в своем позитивном понимании этого термина, но  как отмечает А.В. Иконников: «Московская архитектура конца XVII - начала XVIII в. была,  безусловно,  явлением прежде всего русским» [4, с. 212].

Внимания заслуживает еще одна постройка Троице-Сергиева монастыря, выполненная по прямому указанию царя Петра это - Уточья башня, выстроенная еще до его европейского похода. Массивная северо-восточная оборонительная башня монастыря, ранее именовавшаяся Житная, надстраивается новым архитектурным объемом. Прямого функционального назначения эта надстройка не имела, а носила чисто эстетический характер став, по сути, первым примером каменной гражданской архитектуры времени Петра.

Уточья башня, несомненно, имеет все признаки традиций голландской архитектурной школы. Как обращают внимание исследователи, за ориентир была взята гравюра, изображающая городскую ратушу в голландском городе Маастрихте, построенная архитектором П. Постом во второй половине XVII века. Русские мастера виртуозно воплотили в камне указанный образец и создали уникальное по своему звучанию новое творение в русской архитектуре. Точное пропорциональное соотношение нижней части старой постройки и доминирующего нового верха, позволяет отнести это сооружение к лучшим образцам своего времени. Уже современники говорили о ней: «она особливого примечания достойна».

В исследовании А.В. Иконникова Уточья башня только упоминается в общем контексте повествования об архитектуре конца XVII века, однако возможно именно этот памятник является ключевым, в дальнейшем развитии церковной архитектуры Синодальной эпохи.

Обратим внимание на архитектурное завершение Уточьей башни. Башня венчается пусть и не очень высоким, но все же имеющим свое символичное значение каменным шпилем. Подобный архитектурный элемент был широко применим в европейкой архитектуре и прежде всего в английской, немецкой и голландской. Именно этот элемент впоследствии станет доминирующим во многих русских церковных постройках XVIII века. Стоит обратить внимание и на то, что общая высота Уточьей башни внушительна, и она начинает играть самостоятельное архитектурное звучание в общем ансамбле монастырских построек. До ее появление всеми основными архитектурными доминантами монастыря были исключительно храмы, даже шатровая звонница не так выделялась на фоне массивного Успенского собора. Таким образом, можно сказать, что впервые, уже не только храмы, но и иные гражданские сооружения становятся принципиально значимым в общей системе застройки русских городов и монастырей.

Не лишнем будет все же отметить, что именно в своем сакраментальном значении представляет собой архитектурный элемент - шпиль. Как мы говорили выше, подобный архитектурный элемент широко применялся  в части европейской храмовой архитектуры. Западные богословы трактуют этот элемент храмового завершения как «перст Бога, указывающий на Небо». Здесь, правда возникают два противоречия, зачем самому Богу своим перстом указывать на самого Себя и как трактовать эту формулу, если в одной постройке шпилей рядом два?! Но оставим это без излишних комментариев. По сути, мысль о сакраментальной трактовке этого архитектурного элемента ясна. При этом в европейкой практике подобный архитектурный элемент был присущ не только церковным постройкам, но и оборонительным, гражданским и государственным. В этом случае первый вариант сакраментального толкования здесь неуместен в силу секулярности европейского самосознания. В немецком языке понятие «шпиль»   трактуется, как «дерево для изготовления пики». В такой трактовке архитектурный элемент - шпиль над оборонительными и прочими строениями приобретает совершенно иное звучание. Фактически это символ поднятого оружия и демонстрация военно-государственной силы.

Теперь, вновь возвращаясь к Уточьей башне, надстроенной по европейскому образцу и увенчанного каменным шпилем, стоит обратить внимание на следующее. Во-первых, можно предположить, что это лишь желание Петра увидеть на родной земле некую особенность культуры европейской. В этом случае, это всего лишь, пусть первый, но все же пример светской европейской культуры, приживленный на национальную почву. Но если принять во внимание вторую трактовку этого архитектурного элемента, то начинает проявляться, пусть еще весьма туманно образ нового управления над государством и Церковью и это еще в то время, когда реально существовала патриаршая власть.

Навигационная школа (Сухарева башня) в Москве у Сретенских ворот, возводится по повелению Петра. Это едва ли не первое сооружение в столице, не носившее ни богослужебный, ни оборонительный характер. По сути, это первое общественное здание столицы. Строительные работы велись (1692-1695 гг. и 1698-1700 гг.) под  наблюдением М. Чоглокова. За архитектурную основу был принят гравюрный рисунок все той же голландской ратуши в  Маастрихе, но постройка была выполнена по всем сложившимся канонам традиционной русской храмовой архитектуры.

Особенностью этого сооружения стала восьмигранная ярусная башня, имевшая прообразы в башнях московского Кремля, увенчанная государственным символом - двуглавым орлом, которыми до этого венчались только башни Московского Кремля. Отметим, что завершение башни не венчается шпилем, хотя логично из предыдущей постройки он должен был появиться. Однако, пока Петр отказывается от этой идеи. Пожалуй, впервые в русской традиции строятся не проездные городские ворота с надвратным храмом в направлении Троице-Сергиева монастыря, а государево сооружение. Свое последующее наименование башня получила по имени стрелецкого полка Сухарева выступившего на стороне царя Петра в решающий момент противостояния с царевной Софьей. Отметим, что до строительства Сухаревой башни главной городской доминантой был храм-башня в честь преподобного Иоанна Лестичника (колокольня Ивана Великого), башни Московского Кремля были несколько ниже и находились в зависимости от главного  городского и духовного ориентира. Теперь появился некий новый ориентир, увенчанный не традиционно крестом, а гербом государства. По сути, строительство этой башни было первым и зримым вызовом власти царя власти Церкви.

В здании расположили Навигаторскую школу, первую в России обсерваторию. Сюда часто наведывался царь Петр и участвовал в собраниях «Нептунова общества». При всех достаточно высоких эстетических качествах и универсальном художественном языке Сухаревой башни, даже ее внешнее сходство в ордерной отделке с московской церковной архитектуры того времени, это сооружение было воспринято москвичами более чем сдержанно, если не сказать негативно. Понимал это и Петр.

В 1700 году 2 октября последовала кончина патриарха Адриана. На отпевание патриарха царь Петр не приехал, ссылаясь на государственные дела. «Петр тактично дождался этого конца и тактично задержался на традиционной форме местоблюстительства патриаршего престола» [5, с. 263]. С этого времени уже ничто не мешало Петру проводить свои реформы. Очевидным выглядит тот факт, что проводником новой культуры становится исключительно светская власть, которая в первую очередь претворяет в жизнь свои интересы, начинается последовательное обновление (омирщление) всего уклада жизни и церковного искусства в частности. «Обессиленная духовным спадом и расколом, поставленная под удар западных исповеданий, Русская Церковь попадает в государственное рабство» [7, с. 355]. Если ранее вопросы, связанные со строительством и благоукрашением храмов решались либо церковным свещенноначалием, либо совместно с царской властью, то теперь это право переходило исключительно к власти самодержца. Однако необходимо отметить и другой важный аспект этой проблемы. Все то, что будет проводить в жизнь царь Петр по реформированию, государственного управления и Церкви в его время будет носить только локальный характер и мало повлияет на другие города, где все будет протекать и существовать в рамках вековых традиций русской государственности.

Начало XVIII века было ознаменовано для России вступлением во многолетнюю Северную войну. Получение выхода к Балтийскому морю было для России стратегически важной государственной задачей и с этого времени на долгие годы определило главные политические приоритеты Петра I.

В 1703 году, после осады, русскими войсками была взята крепость Ниеншанц при впадении реки Охты в Неву и в руках русских оказалось все течение реки Невы. Шведское поселение Нотебург, построенное на месте основанной еще в 1323 году князем Юрием Даниловичем крепости Орешек, Петр переименовал в Шлиссербург. В устье реки Невы по повелению царя закладывается новая крепость.

На закладке крепости весной 1703 года сам Петр не присутствовал. «Санктъ Питеръ Бурху» - так произносил название крепости сам Петр на голландский лад и как писал в тогдашних официальных бумагах [3, с. 10]. Хотя крепость была заложена и начались работы по сооружению укрепительных сооружений, основание крепости относится к 29 июню (с.с.). Прибывший царь в день своего небесного покровителя закладывает в основание крепости деревянный храм в честь святых первоверховных апостолов Петра и Павла.  По свидетельству И. Э. Грабаря  церковь рубили «крещатой», то есть крестообразной по плану «московской», что было в традициях русской храмовой архитектуры этого времени. Нет оснований сомневаться в том, что работы русскими мастерами которые виртуозно владели деревом, как строительным материалом, были закончены в кратчайшие сроки. Однако, посетив крепость в октябре 1703 года, царь Петр остался недоволен построенным. Все работы по строительству храма были переданы иностранным мастерам, чтобы они привели постройку «в свою веру». Храм был облицован тесам, оштукатурен и расписан под желтый мрамор, при этом венчался храм двумя малыми и одним высоким  шпицом [3, с. 14]. Подобный вид храма был благосклонно воспринят царем Петром и в начале 1704 года храм освятили.

Нет необходимости вдаваться в технические особенности первого храма, освященного в крепости при Петре, наиболее значимым выступает как раз его декоративное оформление и наличие нового для русской храмовой архитектуры элемента - шпиля. Отметим лишь, что внутреннее убранство было более чем традиционно для русских деревянных храмов того времени [3, с. 27]. В этой пусть еще очень небольшой и деревянной постройке Петр впервые зримо воплощает свои думы о месте Русской Церкви в его царстве. Вслед за первым храмом в крепости возводится деревянное здание Адмиралтейства, тоже увенчанное шпилем и таким образом в крепости появляются две архитектурные доминанты. Тем самым может быть и невольно, но царь Петр, полностью копируя в своей крепости западные прообразы, или правильнее сказать, имитируя их, фактически проявил «комплекс приниженности» русского зодчества по отношению к архитектуре Запада.

В первое десятилетие после основания крепости говорить о том, что Петербург создается как новая столица или просто город не приходится. Закладывались новые сооружения, затем работы останавливались и начинались переделки уже сделанного, строгой системности в застройке не было. Историки указывают, что «Петербург вначале застраивался кое-как» [3, с. 6].

Очень быстро уловив вкусы и желания самодержца, А.Д. Меньшиков  в своей московской усадьбе на окраине Москвы, возводит новую церковь в честь Архангела Гавриила «Меньшикова башня». Храм возводится известным зодчим И.П. Зарудным в 1704-1707 годах. В своих общих архитектурных решениях это достаточно традиционное для того времени сооружение. На массивном четверике последовательно возвышаются один над другим три восмерика. Исключительной особенностью этой постройки стал венчающий ее  деревянный, обитый медью шпиль. Таким образом общая высота здания была (81 м.) равной колокольни Ивана Великого. Впервые в русском храмостроении здание венчается не наглавным крестом, а золоченой фигурой парящего ангела кованного из меди. Так же впервые в русской традиции на храмовой постройке устанавливают часы с курантами, что придавало ей явно светский характер.

Появление часов на здании храма вызвало у москвичей явное недовольство и недоумение. До этого времени, часы с подвижным циферблатом и одной неподвижной стрелкой в столице были только на Спасской башне Кремля, но ориентиром для москвичей они не служили, пожалуй, просто привлекали к себе внимание, как «немецкая игрушка».  Временным ориентиром для москвичей служил удар колокола на колокольне Ивана Великого к вечерне, заутренне и Литургии. После нескольких ударов колокола на главной башне города начинали звонить в колокола  Кремлевские монастыри. Далее строго по субординации начинали звонить в монастырях на посаде и только поле этого во всех приходских храмах, город наполнялся неповторимым перезвоном тысяч колоколов указывая на начало церковной службы и собирая прихожан.

Во внешнем убранстве храма, как и во внутреннем, было применено ранее не свойственное русской церковной архитектуре богатое лепное убранство свойственное европейским светским постройкам. Внутри храма в лепных картушах были воспроизведены тексты из Священного Писания на латинском языке, что тоже не воспринималось однозначно москвичами.

Меньшикова башня стала наиболее ярким примером внедрения в национальную храмовую архитектуру и искусство западных идей и образов. Нарочитое желание Меньшикова угодить вкусам царя Петра вызвала у москвичей явное недовольство этой постройкой, вернее сказать недовольство царем. Пример Меньшиковой башни показал, что старая столица более чем консервативна и любые новшества в первую очередь в церковной архитектуре здесь будут  приниматься совершенно в ином ракурсе и могут вызвать если не простое отторжение то полное их неприятие. Царской власти это было крайне невыгодно. При этом как отмечает  А.В. Иконников: «Меншикова башня в истории русского зодчества стала связующим звеном между "московским барокко" конца XVII - начала XVIII в. и архитектурой Петербурга» [4, с. 226].

Две столичные постройки времени Петра Сухарева и Меньшикова башни не пользовались среди москвичей явным авторитетом. В ночное время горожане предпочитали обходить их стороной. В 1723 году от удара молнии шпиль храма Архангела Гавриила и куранты сгорели, в чем москвичи видели промысел Божий. Шпиль храма более никогда не восстанавливался в прежних размерах и формах.

В 1712 году после чреды удачных ратных походов Петра I, заметно активизируется  создание русского флота на Балтике. Именно с этого времени царь Петр все больше внимание уделяет своей крепости «Санктъ Питеръ Бурху», где он мог  беспрепятственно проводить в жизнь все то, что было им задумано. В этом случае, как справедливо замечено: «Петербург - личное дело Петра» [1, с. 494]. К этому времени как сама крепость так и весь прилегающий посад более напоминали традиционные русские слободы в некоторых местах имевшие оштукатуренные и расписанные под камень здания. Построено было и две церкви деревянная Исаакиевская (1707 г.) и Троицкая (1710 г.), упоминается и лютеранская церковь. Все они были оштукатурены, расписаны под камень и увенчаны высокими шпилями, именно это становится характерно для этого города. Интересен тот факт, что население Петербурга постоянно росло в первую очередь из-за прибывающих строителей и подсобных рабочих, а строительство новых храмов фактически не велось.

Первым документом, который более системно регулировал строительство в Петербурге был указ царя повелевающий: «деревянного строения не строить, а строить мазанки» [3, с. 32]. Весь контроль за строительством был возложен на немца Доменико Трезини, который прибыл в числе других иностранцев на строительство крепости еще в 1703 году. От этих построек не сохранилось ничего, но сохранившиеся чертежи и гравюры все же не указывают на высокое художественное достоинство последних и не говорят о Трезини как о большом мастере. Возведение повсеместно мазанок или как их еще называли  строения на «прусской манер»  все же шло более чем медленно, что не устраивало Петра.

9 октября 1714 года последовал указ царя Петра «О каменном строении». Этим указом фактически запрещалось любое каменное строительство кроме Петербурга, что вызвало естественный приток мастеров каменного дела в новый город и фактически парализовало все остальное строительство в державе. Подобных радикальных указов будет издаваться еще достаточно много и все они ставят своей целью только одно - строить новый город. Как справедливо замечено: «В реформах Петра были перемешаны оба элемента - и необходимость и случайность» [1, с. 494].

После некой упорядоченности основных строительных проектов Петр повелевает в крепости заложить каменный собор в честь апостолов Петра и Павла. Собор закладывается в 1712 году по проекту Доменико Трезини. Уже современники отмечали такую особенность, что церковь совсем не строилась, а первоначально возводилась многоярусная колокольня. Действительно Петра мало интересовал сам собор, ему необходимо было увидеть главную городскую доминанту в виде башни с высоким шпилем. В своем письме в 1715 году к князю А.М. Черкасову ведавшему строительством в крепости Петр писал: «на колокольне, которая в городе как возможно скорее отделать, дабы в будущем 1716 году возможно на  оной часы поставить, а церковь делать исподволь» [4, с. 227]. В 1720 году Петр уже любовался панорамой города, а к 1725 году строительство колокольни было «в черне» окончено. Общая высота постройки составила 120 метров, что стало самым высоким зданием в России.

В своем архитектурном исполнении колокольня имеет нечто общее с башнями в немецкой и голландской архитектуре ратуш и замков. Так же зримым прообразом служила и Меньшикова башня в Москве, хотя из этого прообраза была воспринята лишь верхняя часть с часами и высоким шпилем с «ангелом летающим». Общий проект колокольни был выполнен Трезини, но не исключено, что первоначальный рисунок мог принадлежать самому Петру. Именно эта постройка наглядно показала все предпочтения и вкусы Петра, в ней: «Уже ясно ощутим трезвый рационализм, утвердившийся в архитектуре Петербурга петровского времени» [4, с. 230].

Особого внимания заслуживает само здание Петропавловского собора, которое было достроено уже после смерти Петра и освящено в 1733 году. Характеризуя эту постройку И. Грабарь пишет: «Уже при беглом взгляде на общий силуэт Петропавловского собора бросается в глаза ничтожество самого храма по сравнению с гигантской колокольней. Точно зодчий  задался мыслью создать не просто храм, а колоколню-храм, мыслю, быть может, навеянной ему самим царем» [3, с. 50]. Главным отступлением от русского храмостроения был «латинский» интерьер собора подчиненный продольной оси с тремя нефами.

Обратим внимание на тот факт, что при всех мерах которые предпринимал царь Петр для ускорения строительных дел в новом городе строительство шло более чем медленно. Отметим, что строительство колокольни Петропавловского собора шло 13 лет, а всего архитектурного комплекса более двадцати.

Фактически архитектурный образ Петропавловского собора и его внутреннее убранство было поной новацией для русского храмостроительства того времени, но именно так хотел видеть его царь Петр в неком универсальном собирательном образе, принципиально порывая с многовековыми традициями. В.С. Соловьев заметил однажды, что реформы Петра имели следствием создание «общечеловеческой христианской культуры» в России [6, с. 69].

Если в образе колокольни Петропавловского собора  с ее высоким шпилем еще можно усмотреть некий прообраз от колокольни Ивана Великого, то появление в левобережной части города иного высокого шпиля над зданием Адмиралтейства уже является новацией и не имеет аналогов в русском градостроительстве.

Все же созидая новый город по некому универсальному европейскому плану, царь Петр вознамерился вблизи города иметь монастырь, не как это было в Москве, где рядом находились монастыри и царские хоромы, а как в древнем Киеве, на определенном расстоянии от  великокняжеского центра. В 1710 году на берегу Невы при впадении в нее Черной речки закладывается обитель во имя Животворящей Троицы и св. Александра Невского. В 1711 году освещается первая деревянная церковь в честь Благовещения.

Первоначальный проект всех каменных монастырских строений был выполнен Доменико Трезини, но к его воплощению приступили только в 1716 году. Из сохранившихся рисунков мастера видно, что комплекс монастырских построек был четко ориентирован на европейские дворцово-парковые образцы. Главной доминантой монастыря, занимающий центральное место был собор, в точности повторяющий собор в Петропавловской крепости. Работы по строительству монастыря велись более чем медленно, часто совсем останавливались.  При жизни Петра появилась только одна каменная постройка - церковь во имя Благовещения и св. Александра Невского. Отметим интересный факт. Хотя проектом Трезини предусматривалось возведение высокого шпиля на монастырском храме, фактически его не возвели не во времена Петра, ни на других постройках более позднего времени. Таким образом, в Троице-Александро-Невском монастыре, а с 1797 года Лавре, так и не появилось ни одной доминирующей над окружающей средой архитектурной доминанты, в чем тоже можно усмотреть иное отношение монаршей власти к Церкви.

Таким образом, ко времени смерти императора Петра в новой столице среди прочих были две городские доминаты: колокольня Петропавловского собора и унитарное здание Адмиралтейства с высоким шпилем. Архитектурные образы петровских построек в целом указывают на избранные императором Петром и уже отчасти воплощенные государственные приоритеты в отношении государства и Церкви, правда стоит заметить только в одном отдельно взятом городе. Становится зримо то место, которое отводится Церкви, и то какой должны быть ее выразительные формы. Со времени императора Петра I и упразднения патриаршества в 1721 году, все церковное искусство, по сути, становится – церковно-государственным «ответственность за него берет на себя уже государство и меры в отношении него проводятся в государственных масштабах» [7, с. 355].

Одним из факторов, повлиявших на дальнейшее распространение европейских образов, культуры и возвышение новой столицы стало, в соответствии с волей императора Петра, место его погребения. Петр I  отчетливо понимал, что все его начинания старая патриархальная Москва просто не принимала и вряд ли захочет видеть его, пусть даже мертвого, в древнем Архангельском соборе месте упокоения великих Московских князей и самодержцев. Зная определенные исторические факты, когда в 1325 году митрополит Петр переносит свою кафедру из Владимира в Москву, он повелевает похоронить себя в заложенном им Успенском соборе, что и было исполнено в декабре 1326 года Московским князем Иваном Даниловичем Калитой. Этот факт впоследствии послужил быстрому возвышению Москвы и Московского княжества, среди прочих удельных княжеств. Фактически так же поступает и император Петр. Его погребли, как митрополита Петра, в недостроенном соборе и через это фактически новым административным центром утверждался Петербург. Стоит отметить, что Петропавловский собор строился как главная доминанта города, каким был и главный собор государства Успенский собор Кремля, но в Успенском соборе погребали только Московских митрополитов и патриархов, великие Московские князья и самодержцы находили свое упокоение во втором по значимости Архангельском соборе. Император Петр, быв царем и получив полную власть над Церковью, определяет место своего погребения в главном соборе новой столицы.

Тот вид, который город Петербург получил к моменту смерти императора Петра был создан исключительно иностранными архитекторами и радовал взор его основателя. Хотя работали здесь мастера из разных европейских стран, но ни одно из архитектурных течений той или иной страны не нашло в Петербурге того времени своего полного и законченного воплощения. Начинали строительство одни, продолжали другие, перестраивали третьи. Петр всякий раз менял свои планы, передавая постройки разным мастерам. От того и сам Петербург времени Петра уже не был русским городом, но и не походил ни на один из европейских городов, что придавало ему своеобразие и неповторимый колорит, в этом случае можно говорить обо всех признаках эклектичности, как в отдельных постройках, так и архитектурном облике всего города. «И все же одно из дел Петра сыграло в истории зодчества решающую роль и определило все дальнейшее его направление, это – основание Петербурга и перенесение сюда столицы. Отныне во всей последующей архитектуре роковым образом суждено было направиться по двум параллельным руслам, – московскому и петербургскому» [3, с. 5].

Оказав определенное влияние на национальную церковную архитектуру и искусство и, по сути, переродившись в нем, западная культура и ее секулярно-философская основа начинает формировать самостоятельное направление – светскую культуру, обособленную от исконно национальной традиции. Обратим внимание на то, что в  тот исторический момент это лишь новое направление, которое начинает существовать обособлено. Но вскоре, под воздействием многих факторов, именно европейская культура станет определять пути развития национальной культуры, архитектуры и церковного искусства в частности, секулярное и светское начало будет искусственно приживляться на место искорененных национальных традиций. «Реформы Петра I, нанеся удар по традиционным представлениям в целом, тем самым поразили Церковь. Все преобразования царя были проникнуты духом секуляризации, который поколебал всю совокупность привычных норм народной жизни» [6, с. 31]. Фактически теократическое управление, пусть не во всех идеальных формах сменила философия идей гуманизма и лаицизма. «Под воздействием петровских реформ и их последствий радикально изменилось религиозное, социальные и культурные условия жизни русского народа» [6, с. 23]. Однако заметим, что деяния Петра не были бы столь великими и могли остаться в русской истории как определенная частность, если бы многие его начинания педантично не воплощались в русское самосознание в течение целого столетия. Результатом этих реформ, которые привели к «государственной церковности» стали события 1825 года на Сенатской площади и последовавшие затем административно-государственные меры по возврату к национальным корням.

 

 

Список литературы

1.     Брокгауз Ф.А., Ефрон И.А. Энциклопедический словарь СПб.:Типография Акционерного общества Брокгауз-Ефрон Т. XIА  1894. 958 с.

2.     Булгаков Макарий Митрополит Московский и Коломенский. История Русской Церкви. Книга седьмая. М. Издательство Спасо-Преображенского Валаамского монастыря. 1996. 671 с.

3.     Грабарь И. История русского искусства. Т. III. Архитектура. М. издание И. Кнебель. Б.г.  584 с.

4.     Иконников А.В. Тысяча лет русской архитектуры. М. :Искусство, 1990. с. 385.

5.     Карташов А.В. Очерки по истории Русской Церкви. Т. 2. М. "ТЕРРА" 1997. 566 с.

6.     Смолич И.К. История Русской Церкви 1700-1917. Часть 1. М. Издательство Спасо-Преображенского Валаамского монастыря. 1996 799 с.

7.     Успенский Л.А. Богословие иконы Православной Церкви. Издательство Западно-Европейского экзархата Московской патриархии. 1989. 475 с.

 

 

 

 

 

ВОСТОК И ЗАПАД: СТЕРЕОТИПЫ О РОССИИ И О РУССКИХ

Отправлено 2 апр. 2015 г., 17:37 пользователем Vladislav Moiseev

Праситсилпсири Тхирават

Магистр II года обучения по направлению “Зарубежное регионоведение”

Магистерская программа «Россия и сопредельные регионы»

Институт международных программ РУДН, Москва,


 

В условиях глобализирующегося мира облегчается доступ к информации, и наряду с этим повышается уровень осознания мировым сообществом своих прав, в т.ч. «права на выбор». Согласно «Всеобщей декларации прав человека»[1], принятой Генеральной Ассамблеей ООН от 10 декабря 1948 г., каждый человек имеет право на свободу убеждений и выражения, на свободу беспрепятственно придерживаться своих убеждений, искать, получать и распространять информацию и идеи любыми средствами и независимо от государственных границ. Однако несмотря на то, что приобретенные свободы способствуют самоопределению, саморазвитию и самоактуализации, социальная открытость предполагает также и возможную подверженность влиянию непредсказуемых внешних факторов, оказывающих на человека как положительное, так и отрицательное воздействие. Иными словами, человек не способен всегда находиться в состоянии «готовности к уточнению верной информации и к отрицанию неверной» и может воспринимать информацию без необходимого «фильтра».

Такая сложная ситуация возникает не из-за неспособности человека отличать верную информацию от неверной, а в результате воздействия государственной пропаганды, манипулирующей массовым сознанием. Средства массовой информации (СМИ) играют важную роль в создании представлений о том или ином положении вещей в мире и является одним из главных инструментов воздействия на общественное сознание.

Так, в настоящее время существуют проблемы, связанные с целенаправленной пропагандой против РФ. Страна находится в относительной изоляции в силу действия «стереотипов как результата пропагандирования», осуществляемого теми или иными государствами. Анализ причин и последствий влияния СМИ на мировые представления о РФ и о русских, на ее отношения с мировым сообществом является в настоящее время весьма актуальным. 

В данной статье представлены результаты исследования содержания авто- и гетеростереотипов о России и о русских. Материалом исследования послужила информация, собранная с сайтов на английском, китайском, русском и тайском языках, а также результаты опроса носителей этих языков. Статья содержит анализ: самооценок русских (автостереотипов); факторов, влияющих на представления иностранцев о России и о русских; содержания представлений иностранцев о России и о русских (гетеростереотипов).  

Прежде чем рассмотреть самооценку и отношение русских к России, необходимо остановиться на определении термина «стереотип». Согласно психологическому словарю[2], стереотип определяется как готовая схема восприятия, т.е. устойчивый и упрощенный образ, позволяющий человеку сократить время реагирования на изменяющиеся условия окружающего мира, препятствующий возникновению новых мыслей и представлений. У каждого народа есть свои собственные стереотипные представления об окружающем мире и о представителях другой культуры.

Анализируя самооценку и отношение русских к самим себе по сравнению с отношениями иностранцев к русским, можно выявить следующее: русские считают себя образованными[3], эмоциональными[4], дружественными[5], терпеливыми [6] и свободными. Полученные данные совпадают с теми,  которые были выявлены в исследовании русского ученого Владимира Шалака «Стереотипы национальных характеров» с использованием психолингвистической экспертной системы ВААЛ[7], где национальные характеры характеризовались по следующим критериям: необычность, грубость, эгоизм, открытость, деятельность, неизбалованность, доминантность, правдивость, непрактичность, спокойствие, независимость, самоконтроль, экстраверсия, интеллект и доброжелательность. Согласно данному исследованию, основными чертами русских являются правдивость, интеллект и доброжелательность.  

Что касается отношения русских к России, то, согласно данным 2000 – 2013 гг., если русские думают о России, они представляют себе прежде всего мороз, водку, матрешку, икру, балет, самовар и чай и медведей. Заметим, что данные не были ранжированы по частотности.

Рассмотрим факторы, влияющие на представления иностранцев о России и о русских. Стереотипы иностранцев о России возникают в результате действия факторов, к которым, с учетом степени их влияния, относятся медиа (фильмы, музыка и др.), пропаганда (политические лозунги и др.), художественная литература и сфера неофициального общения соответственно.

Начнем с примеров, занимающих первое место по степени влияния на представления иностранцев о России, - «медиа». В фильме «Красная жара» [8] 1988 г. показано, с точки зрения американцев, потепление отношений между СССР и США [9], а также содержится критика коммунизма. В названии фильма имеется подтекст: Red (Красный) – в английском языке называют коммунистов; Heat (Жара) – угрожающая опасность; следовательно Red heat (Красная жара) –опасность, исходящая от коммунистов. В диалоге героев фильма представлены характерные стереотипы, например: 

          
           Commander Donnelly:
 Since I figure cops are cops the world over, how do you Soviets deal with all the tension and stress?

           Danko: Vodka.

 

 

Еще один пример. С точки зрения американцев, «Проект Ельцин» [10] 2003 г. представляет своеобразную «иронию судьбы» в отношении политики России после раскола СССР, в частности, это относится к тем методам, которые использует один человек ради получения власти, особенно его корысть, ложь и некомпетентность, стремление установить контроль над «наивными русскими» через масштабную и эффективную пропаганду:

 

George Gorton: You never lie to the press. You just try very hard to mislead them.

 

Более того, в фильме обыгрывается значение слова spinning (прядение) – «контролироваться (находиться под контролем) или находиться в нестабильном статусе».

«Окружающий город» [11]«围城» (1955 г.), одно из самых известных произведений китайской литературы и часть литературного Ренессанса, по мнению китайцев [12], демонстрирует стремление китайских ученых, работающих в вузах, к власти, а также содержит критику СССР, особенно образования, когда, например, советские дипломы, как показано в фильме, можно было купить за 30 долларов.

           

方鸿渐于毕业前花 30 美元从白俄购买了虚构的克莱登大学的博士学位证书

(Перевод: Fang Hongjian заплатил 30 долларов за докторский диплом в Карлтонском университете (не существующим в действительности) в Белоруссии (в то время она была частью СССР))

 

韩学愈娶了一个白俄太太,对外声称她是美国人,为了太太能在英语系当教授而和英语系主任刘东方明争暗斗。

(Перевод: Han Xueyu женился на белорусской девушке. Он обманул всех, говоря, что женился на американке, чтобы она стала преподавать на кафедре английского языка и можно было соперничать с заведующим кафедрой Liu Dongfang) (Перевод наш. – Т.П.)

                      

К мнениям американцев близки мнения англичан. Стереотипы о России и русских в «Gossip Girl» воплощаются в образе героини «Dorota Kishlovsky»: Dorota Kishlovsky – это домашняя работница, покинувшая Россию из-за бедности, жертва постоянной эксплуатации и обмана.

Популярный мультсериал «Tom & Jerry»[13][14] был создан в 1967 г. в Великобритании Уильямом Ханна и Джозефом Барбера (William Hanna и Joseph Barbera[15]) во время Второй мировой войны и назывался «Puss gets the boot». Мультсериал стал  известным благодаря американской компании Мульфильмы МГМ (Голливуд). С точки зрения англичан и американцев[16], в сериале сатирически представлена политика СССР и США (пропаганда, используемая во время холодной войны) [17]: кот Tom – большой и глупый СССР, отстающий от США и преследующий его, а мышь Jerry – маленькая и умная страна США, которая противостоит СССР и во всем одерживает победу над ним.

            В «песнях» на английском языке слово «Russia» и образованные от него слова часто имеют негативное значение, а словосочетания, в которых употребляется это слово, выражают расхожие стереотипы о России Russian hookers, Russian roulette и Russian vodka.

Второе место по степени влияния на содержание стереотипов о России занимает «пропаганда», включающая в себя, в частности, политические лозунги и др. средства речевого воздействия. С точки зрения американцев, «СССР – Империя Зла», как говорил Президент США Рональд Рейган во время холодной войны.

 Пропагандой можно также считать случай, когда русская женщина, участвовавшая в международном конкурсе «Мисс земля», публично критиковала свою страну и отказалась извиняться за резкие слова о России.

 

Наталья Переверзева: Моя Россия - это также бедная, огромная, страдающая страна, безжалостно растерзанная жадными, нечестными, неверующими людьми. 

                                                    (http://www.kp.ru/daily/25985/2917581/)

 

Третий фактор, влияющий на представления иностранцев – «произведения»: книги, отдельные рассказы и т.д. о России. Вот краткий список произведений о России, написанных американцами (названия этих произведений говорят сами за себя): «Империя зла» (The Evil Empire) Стерлинга Ноэла, «Новая холодная война» (New  Cold War) Эдварда Лукаса, «Железный занавес» (Iron Curtain) Уинстона Черчилля. Статья Дэниэля Джонсона «Россия продолжает оставаться Империей зла» отражает точку зрения американца о коммунизме, о бюрократии при путинской России и о попытке со стороны России оказывать влияние на страны Восточной Европы.

К последнему фактору, влияющему на представления иностранцев о России, относится «сфера неофициального общения», представленная, например, в блогах. Стереотипы национальных характеров с точки зрения русского блогера «Antimatrix1111» [18], который  несколько лет жил в США, а сейчас живет в Новосибирской области, состоит в том, что «США – абсолютное добро, Россия – абсолютное зло!». Блогер критикует российские нормы морали, ориентируясь на нормы морали США, и приходит к выводу: «Россия – это страна без морали».

На основе предыдущей части логично рассмотреть представления иностранцев о России и о русских как результат воздействия пропаганды на общественное сознание. Начнем с первого аспекта: «представления иностранцев о России». Согласно полученным нами данным, если о России думают представители западных стран, они представляют себе следующее: водка, медведи, коммунизм, Путин, КГБ, матрешка, кириллица, мороз и туалет. Представители восточных стран думают по-другому: Россия ассоциируется у них с водкой, мафией, морозом, самоваром и чаем, женщинами, романовской династией, КГБ (шпионом), коммунизмом, Путиным и Красной Армией.

Представители западных стран считают русских беспорядочными (респонденты определяют слово «беспорядочный» как либо «недисциплинированный», либо «пьяница» («drunk»)), злыми, грубыми, отсталыми, мозгопромываемыми («мозгопромываемые» - обманываемые и эксплуатируемые государством) и эмоциональными. Представители восточных стран считают русских грубыми, злыми, но порядочными (по мнению респондентов, русские порядочны благодаря коммунизму), образованными (поскольку Россия отправила много ракет в космос, а также поскольку русские, независимо от того, живут ли они в России или в других странах, часто получают Нобелевские премии, особенно в области физики и математики), и неулыбчивыми (по сравнению с людьми, проживающими в западных странах).

В 2013 г. автором данной статьи был проведен интернет-опрос о содержании стереотипов о России и о русских и об отношении тайцев к русским (Какой тайцы видят Россию?). Мы задавали респондентам вопрос: «Какие 3 слова приходят Вам в голову, когда Вы думаете о России?». Было опрошено 50 человек (20 мужчин и 30 женщин в возрасте от 18 до 35, родным языком всех респондентов является тайский). Самыми частотными словами оказались водка, мафия, пороки, мороз, женщины, Владимир Путин, Романовская династия (примечание: в Таиланде политический строй – демократическая конституционная монархия), коммунизм, Красная Армия, КГБ (в том числе шпион), оружие и медведи. Распространенных ранее стереотипов - балет, большая территория, матрешка и икра – выявлено не было. Интересно, что некоторые респонденты связывают Путина с Распутиным, полагают, что русские каждый день играют в русскую рулетку, что Россия – бывшая коммунистическая страна и что холодная война случилась из-за России.

В ответах упоминаются также музыкальные группы, такие как Pussy Riot и ВИА ГРА (по-английски Nu Virgos). Важно отметить, что мороз респондентами воспринимается положительно; кроме того, отвечая на вопрос: «Какую женщину Вы считаете самой красивой в мире?» [19]– многие респонденты называют русских женщин, часто не делая разницы между «российскими» и «русскими». Довольно часто упоминается Путин, особенно после расторжения его брака.

Как было показано выше, мнения о России, транслируемые официальными СМИ, и мнения опрошенных респондентов часто различны или даже противоположны. Обобщая, можно сказать, что, с точки зрения СМИ западных стран, как политических и экономических соперников России, она является врагом демократии, в ней живут беспорядочные, обманываемые и эксплуатируемые россияне, таким образом, СМИ пропагандируют «ненависть к России», для того чтобы способствовать «антироссийской политике» и, в свою очередь, поставить ее под свой контроль. С точки зрения СМИ восточных стран представления о России более разнообразны. В СМИ Китая, который является бывшим политическим союзником России, Россия часто отождествляется с Путиным: она представляется все еще коммунистической страной, управляемой элитами, в главе которых стоит Путин. Важно отметить, что китайцы обращают мало внимание на характеристики отдельных людей, кроме красивых женщин и Путина. Однако в СМИ Таиланда, который не имеет прямого политического контакта с Россией, она представлена как страна с богатой историей, находящаяся в довольно жесткой переходной стадии развития. Характерно, что тайцы обращают внимание на историю России -  особенно ту часть истории, которая связана с царской династией, - и полагают, что после того как Романовых свергли с престола, начался период напряженного состояния. Стоит отметить также, что тайцы положительно оценивают  Путина, русских женщин и русский мороз.

Таким образом, можно говорить, что, согласно представлениям СМИ, Россия для западных стран – абсолютный враг, которого они должны поставить под контроль; для Китая – бывший союзник, который превратился в экономического соперника; для Таиланда – непонятный знакомый, о котором он знает скорее по рассказам других.

Если правда то, что «умом Россию не понять», как писал Ф. Тютчев, то объяснимо и то, что «у России нет ни друзей, ни союзников», по мнению президента Института Ближнего Востока, политолога Евгения Сатановского, поскольку, как показано выше, у русских совершенно иной менталитет и взгляд на жизнь, русские не ведут себя в соответствии с мировыми «правилами». Мы не делаем вывода о правильности или неправильности поведения русских: нам хотелось бы объяснить, что русские ведут себя «в другом контексте», в котором не действуют нормы иных стран. Как нам кажется, это противоречие и взаимное непонимание появились из-за того, что СССР был достаточно закрытой страной и имел отношения только с определенными странами и только в определенных сферах. В результате Россия не имела того общего опыта, который имели другие страны. Намерения и поведение русских иногда непонятны иностранцам, но, в свою очередь, защитный механизм русских служит для того, чтобы справляться с этим негативным непониманием. Полагаем, однако, что такое состояние со временем будет улучшаться, так как сейчас Россия стала более открытой и влиятельной на международной арене. Она и другие страны также начали сближаться и стараться понять друг друга.

 

Заключение

У каждого народа есть свои собственные стереотипные представления об окружающем мире, о представителях другой культуры. Независимо от того, что мы знаем или не знаем о стереотипах, мы подвержены их воздействию. Когда мы посещаем чужую страну, нас неизбежно будет поражать разница между культурами. Такая ситуация называется «культурным шоком». Возможно, что именно стереотипы о той или иной стране или народе приводят к конфликтам. Непонимание формирует бесконечный цикл стереотипов и провоцируемых ими конфликтов, и чтобы прервать этот цикл, важно сознательно изменять стереотипы.

Для изменения стереотипов в целом нужно развивать и закреплять новые позитивные связи между наблюдаемой реальностью и теми представлениями, которые формируются в нашем сознании. Эти новые связи должны появиться вместо тех, которые мешают нам понимать себя и друг друга. Изменение стереотипов о других начинается с изменения себя. После этого нужно идентифицировать тот стереотип, который мы хотим изменить, и заменить его на альтернативные, новые, позитивные убеждения.

Для укрепления этих новых убеждений важно искать и собирать подтверждающие их доказательства и факты. Мы должны осознать, какие чувства пробуждает в нас это новое убеждение, и сосредоточиться на них. К тому же нужно формировать и поведение, соответствующее новому убеждению. В итоге, после достаточно долгой тренировки, старое убеждение окончательно сменится новым, и сформируется новый, позитивный стереотип мышления и поведения по отношению как к другим, так и к себе.  

 

Список литературы

 

1.      Adomanis, Mark. Five myths about Russia. [Электронный ресурс]: Forbes, режим доступа –   http://www.forbes.com/sites/markadomanis/2013/02/04/five-myths-about-russia/

2.      Antimatrix1111. Россия - территория зла.  [Электронный ресурс]: Newsland, режим доступа – http://newsland.com/news/detail/id/808623/

3.      Coulardeau, Jacques. Arnold Schwarzenegger and the cold war or from outside danger to inside cancer/ Jacques Coulardeau// CEGID, Boulonge  http://www.academia.edu/1338973/ARNOLD_SCHWARZENEGGER_AND_THE_COLD_WAR_Or_FROM_OUTSIDE_DANGER_TO_INSIDE_CANCER?login=&email_was_taken=true

4.      Don’t believe the hype. [Электронный ресурс]: The music, режим доступа  http://themusic.com.au/interviews/all/propaganda-reuben-keehan/

5.      Duane Goehner and Yale Richmond. Russian / American Cultural Contrasts. [Электронный ресурс]: Goehner, режим доступа    http://www.goehner.com/russinfo.htm

6.      Feodorff. Пьющий, лгущий, непредсказуемый: стереотипы о русских. [Электронный ресурс]: Newsland, режим доступа – http://newsland.com/news/detail/id/932998/

7.      Fisher, James R. The subtext of life and its meaning: Tom & Jerry cartoons, mindless respite or cameo to adversarial relations. [Электронный ресурс]: The peripatetic philosopher, режим доступа –  http://peripateticphilosopher.blogspot.ru/2011/06/tom-jerry-cartoons-mindless-respite-or.html

8.      History and Famous cats: Tom the cat from «Tom and Jerry» [Электронный ресурс]: kittens-lair, режим доступа http://www.kittens-lair.net/history-and-famous-cats/tom-the-cat-from-tom-and-jerry.html

http://russian.people.com.cn/31857/60943/60946/4342860.html

9.      http://www.dailymotion.com/video/x102usa_kurt-penberg-tom-and-jerry-cartoon_fun

http://www.perspektivy.info/rus/rus_civ/obraz_sovremennoj_rossii_zapadnyje_stereotipy_i_rossijskije_realnosti_2013-12-31.htm

10.  Kali P. Cold war. [Электронный ресурс]: Mixbook, режим доступа – http://www.mixbook.com/photo-books/education/cold-war-7511785?vk=7Ker4uz4xc

11.  Lehman, Christopher P. American animated cartoons of the Vietnam era: a study of social commentary in films and television programs 1961-1973/ Christopher P. Lehman// Jefferson, NC: McFarland

12.  Makagonova, V. Top 10 Myths About Russia - Russian Myths.[Электронный ресурс]: GoRussia, режим доступа      http://gorussia.about.com/od/Russian_history_and_culture/tp/Top-10-Russian-Myths.htm

13.  Persaud, Ravendra. Topics in films - Fear, Anxiety and Paranoia: Anti-communist propaganda and Anti-anti-communist comedy. [Электронный ресурс]: Baruch college, CUNY, режим доступа –  http://blsciblogs.baruch.cuny.edu/eng3940h/2010/03/20/anti-communist-propaganda-and-anti-anti-communist-comedy/

14.  Red Heat [Электронный ресурс]: Arrow in the head, режим доступа – http://www.joblo.com/horror-movies/news/ra-red-heat&order=desc

15.  Reviews & Rating for Tom & Jerry. [Электронный ресурс]: IMDb, режим доступа – http://www.imdb.com/title/tt0036547/reviews

16.  Saahil. History in World: History of Tom & Jerry. [Электронный ресурс]: History in world, режим доступа – http://historyinworld.blogspot.ru/2012/03/history-of-tom-jerry.html

17.  Tom and Jerry [Электронный ресурс]: Cartoon network, режим доступа – http://cartoonnetwork.wikia.com/wiki/Tom_and_Jerry

18.  Американские стереотипы о России. [Электронный ресурс]: Newsland, режим доступа – http://newsland.com/news/detail/id/864154/

19.  Бейненсон, Аркадий и Федоров, Валерий. Рукотворные стереотипы о России – самые вредные. [Электронный ресурс]: Окно в Россию, режим доступа – http://windowrussia.ruvr.ru/2013_11_15/250365638/

20.  Бирюков, С.В., Образ современной России: западные стереотипы и российские реальности. [Электронный ресурс]: Перспективы, режим доступа –

21.  Вайнштейн, Григорий Ильич. Россия глазами Запада: стереотипы восприятия и реальности интерпретации. [Электронный ресурс]: Институт мировой экономики и международных отношений РАН, Москва, режим доступа – http://magazines.russ.ru/nz/2007/1/va3.html

22.  Волкова, Светлана. Исповедь конкурсантки «Мисс Земля-2012»: «Моя Россия растерзана жадными, нечестными, неверующими людьми!». [Электронный ресурс]: Комсосольская правда, режим доступа – http://www.kp.ru/daily/25985/2917581/

23.  Волкова, Светлана. Переверзева отказалась извиняться за резкие слова о России. [Электронный ресурс]: Комсомольская правда, режим доступа –http://www.kp.ru/daily/25991/2921839/.

24.  Евдокимова, Антонина. Stereotypes about Russia and Russian. [Электронный ресурс]: Russian centers of City and Guilds, 2011-2012, Художественное училище им. Н. К. Рериха, Санкт-Петербург, Россия, режим доступа – http://english-exam.ru/konkursy-sochinenii/3-i-konkurs/sochinenie-0348-b-stereotipy-o-russkih-i-rossii.html#axzz2rX9FobYI

25.  Загарина Е. М. и Блохина  О. А. Стереотипы взаимовосприятия русских и американцев в процессе межкультурной коммуникации. [Электронный ресурс]: Study-english, режим доступа – http://study-english.info/article004.php#ixzz2rjqioqc2

26.  Леонтович, О. Русские и американцы: парадоксы межкультурного общения/ О. Леонтович. М., 2005.

27.  Невейкин, В. Что думают китайцы о современной России? [Электронный ресурс]: Институт Востоковедения РАН, режим доступа – http://www.echo.msk.ru/blog/nevejkin/814689-echo/

28.  Рецензии и отзывы на фильм Красная жара Red Heat [Электронный ресурс]: Киеврус кино сайт, режим доступа – http://www.kievrus.com.ua/k-retsenzii/33336-retsenzii-i-otzyvy-na-film-krasnaja-zhara-red-heat.html

29.  Русские – самая читающая нация в мире: миф или реальность? [Электронный ресурс]: Голос Америки, режим доступа – http://www.golos-ameriki.ru/content/russia-books-2010-08-18-101018824/187666.html

30.  Русские характеры [Электронный ресурс]: Жэньминь Жибао (人民日报), режим доступа –

31.  Рюмин, Алексей Михайлович. Современные стереотипы о России в массовом сознании жителей стран Запада. [Электронный ресурс]: Нижегородский Государственный Университет им. Н.И.Лобачевского, режим доступа – http://www.dissercat.com/content/sovremennye-stereotipy-o-rossii-v-massovom-soznanii-zhitelei-stran-zapada#ixzz2rXIYZbjk

32.  Сиделева, Лидия. Эмоциональный интеллект и искусство быть собой. [Электронный ресурс]: Издательство «Манн, Иванов и Фербер», режим доступа – http://www.matrony.ru/emocionalnyj-intellekt-i-iskusstvo-byt-soboj/

33.  Стереотип [Электронный ресурс]: Психологические институты, режим доступа – http://www.psychologies.ru/glossary/dict/30/

34.  Что думают иностранцы о русских? [Электронный ресурс]: Storyroom, режим доступа – http://www.storyroom.ru/miscstory/3020-russians.html

35.  Что думают о русских иностранцы? [Электронный ресурс]: Вестник К информационный портал, режим доступа –
http://vestnikk.ru/dosug/interesting/4915-chto-dumayut-o-russkih-inostrancy.html

36.  Что на Западе думают о русских. [Электронный ресурс]: ВВС Русская служба, режим доступа – http://youtu.be/plexjdEm9nU

37.  Шалак, Владимир. Стереотипы национальных характеров. [Электронный ресурс]: Института философии РАН, Москва, режим доступа – http://www.vaal.ru/show.php?id=91

38.  Шустер, Саймон. Как рождаются и умирают стереотипы о русских. [Электронный ресурс]: ВВС Русская служба, режим доступа –  http://www.bbc.co.uk/blogs/russian/foreignersinrussia/2011/02/post-48.html

39.  ผ่องอำพันธ์, ภาณุภัค (Phong-Amphan, Phanuphak). สวัสดีรัสเซีย (Привет России) [Электронный ресурс]: Royal Thai Embassy Moscow, режим доступа – http://th.thaiembassymoscow.com/articles/?section=s1&artid=42

40.  ภาพลักษณ์ (Имидж), [Электронный ресурс]: Daily News (название агентства), режим доступа –http://www.dailynews.co.th/Content/Article/21684/%E0%B8%A0%E0%B8%B2%E0%B8%9E%E0%B8%A5%E0%B8%B1%E0%B8%81%E0%B8%A9%E0%B8%93%E0%B9%8C

41.  หมีขาวรัสเซีย: ร้อยเรียงเรื่องมาเล่า (Название сайта: Российский медведь: рассказываем друг другу новости о России). [Электронный ресурс]: , режим доступаhttp://www.meekaorussia.com/

42.  八成俄罗斯人认为:俄地方腐败最甚Большинство россиян считает, что в России самый высокий уровень коррупции. [Электронный ресурс]: 中共中央纪律检查委员会中华人民共和国监察部 (Центральная доверенность для осмотра дисциплины коммунистической партии КНР, Министерство надзора КНР)режим доступа – http://www.ccdi.gov.cn/lzjy/hwlw/201310/t20131028_12340.html

43.  关于俄罗斯的五种二手印象 (Представления о России, показанные через вторичные данные в 5 различных книгах). [Электронный ресурс]: Sciencenetрежим доступа – http://blog.sciencenet.cn/blog-53483-711128.html

 

 



 


[1]   Всеобщей декларации прав человека http://www.un.org/ru/documents/decl_conv/declarations/declhr.shtml

[2]   Стереотип – относительно устойчивый и упрощенный образ социальной группы, человека, события или явления. http://www.psychologies.ru/glossary/dict/30/

[3]   Русские – самая читающая нация в мире: миф или реальность? http://www.golos-ameriki.ru/content/russia-books-2010-08-18-101018824/187666.html

[4]   «Чувства разные нужны, чувства разные важны……российские люди эмоциональны, в отличие от многих других национальностей, более душевны и менее механистичны, чем американцы или шведы. Поэтому им нужно больше эмоций в менеджменте. http://www.matrony.ru/emocionalnyj-intellekt-i-iskusstvo-byt-soboj/

[6]   Россияне терпеливы и просты, но не религиозны - опрос http://www.islamnews.ru/news-86611.html

[7]   Стереотипы национальных характеров http://www.vaal.ru/show.php?id=91

[8]   Синопсис «красная жара»: After failing to catch Georgian drug dealer Viktor Rostavili, who shot his partner in the process, Soviet cop Ivan Danko is tasked to follow Rosta into the United States and bring him back. There Danko is forced to be a partner to the loose cannon Chicago cop Art Ridzik, and they both have to learn to work together. (в фильме Viktor Rostavili называютSoviet Union's most notorious drug lord”)

[9]   Arnold Schwarzenegger and the cold war or from outside danger to inside cancer – That is the most surprising film in our perspective since it brings together the USSR still in existence, and no one could think at the time it was going to disappear, and the USAwith the clear opposition in the words used to describe them, socialism or communism versuscapitalism. The vision of the two blocs is very much contrasted: autocratic versus democraticmore or less reduced to KGB versus Miranda since we are dealing with police work. http://www.academia.edu/1338973/ARNOLD_SCHWARZENEGGER_AND_THE_COLD_WAR_Or_FROM_OUTSIDE_DANGER_TO_INSIDE_CANCER?login=&email_was_taken=true

[10]             Синопсис «Проект Ельцин»: Russian political elite hires American consultants to help with President Yeltsin's re-election campaign when his approval rating is down to single digits.

[11]             Синопсис «Окружающий город»: Set on the eve of the Sino-Japanese War, our hapless hero Fang Hung-chien with no particular goal in life and with a bogus degree from a fake American university in hand, returns home to Shanghai. On the French liner home, he meets two Chinese beauties, Miss Su and Miss Pao. Qian writes, "With Miss Pao it wasn't a matter of heart or soul. She hadn't any change of heart, since she didn't have a heart." In a sort of painful comedy, Fang obtains a teaching post at a newly established university where the effete pseudo-intellectuals he encounters in academia become the butt of Qian's merciless satire. Soon Fang is trapped into a marriage of Nabokovian proportions of distress and absurdity.

[12]【北游记】关于俄罗斯的五种二手印象 http://blog.sciencenet.cn/blog-53483-711128.html

[13]             Tom is a Russian Blue cat, who lives a pampered life, while Jerry is a small brown house mouse who always lives in close proximity to him. http://cartoonnetwork.wikia.com/wiki/Tom_and_Jerry

[14]             Videos Tom & Jerry: Some of those end up with the scene, that Tom is laughing at a tiny explosive which results in a massive explosion. Then, the scene is switched to the scene of firework-like explosion in the sky. The firework blast, in turn, is formed in the shape of the American flags, identifying the death of Tom (USSR) with the victory of Jerry (USA) http://www.dailymotion.com/video/x102usa_kurt-penberg-tom-and-jerry-cartoon_fun

[15]             History in World: History of Tom & Jerry http://historyinworld.blogspot.ru/2012/03/history-of-tom-jerry.html

[16]             Reviews & Rating for Tom & Jerry http://www.imdb.com/title/tt0036547/reviews

[17]             Though very energetic and determined, Tom is no match for Jerry's brains and wits. By the iris-out of each cartoon, Jerry is usually shown triumphant, while Tom is shown as the loser. However, many other results have been reached: on rare occasions, Tom triumphs. Sometimes, usually ironically, they both lose

 

[19] Пример сайта, посетителей которого просили ответить на вопрос: «Какую женщину Вы считаете самой красивой – бразильскую или русскую?» http://women.postjung.com/737582.html

Об идеологии кросскультурного менеджмента

Отправлено 2 апр. 2015 г., 17:33 пользователем Vladislav Moiseev

Е.В.Козлов (профессор кафедры ЮНЕСКО РАНХиГС, Россия),

Р.Эрбе (бизнес-консультант, специалист CSSBB, Франция)


Возникновение интереса к межкультурной коммуникации в середине ХХ века было продиктовано именно потребностью налаживания продуктивных контактов между представителями различных культур в рамках совместного бизнеса и деятельности совместных предприятий. Представляется, что здесь надо усматривать ядерное пространство проблемного поля кросскультурного менеджмента.

На основе существующих дефиниций проблемного поля (англ. problem field) применительно к конкретным интересам различных наук, можно попытаться сформулировать рабочее определение данного понятия в контексте нашего исследования.

Проблемное поле кросскультурного менеджмента – относительно устойчивое, существующее в течение продолжительного времени месяцы и годы множество проблем и аспектов деятельности, стоящих перед участниками деловой коммуникации, вызванных различиями культур и требующих к себе отношения и решения. Проблема понимается как жизненная (в рамках деловой коммуникации) ситуация, которая затрагивает интересы отдельных личностей, групп, организации в целом и воспринимается как неудовлетворительная и требующая: 1) компетентной выработки менеджерской стратегии; 2) разрешения (управленческого решения). Проблемы, составляющие проблемное поле, могут различаться своей интенсивностью, но все они в рассматриваемый период делового взаимодействия значимы для эффективности и стабильности организации (http://www.anypsy.ru/glossary/problemnoe-pole).

Еще сегодня проблемное поле кросскультурного менеджмента находится в состоянии формирования. Оно возникает в 80-х гг. с появлением новой экономической, социальной и научной конъюнктуры. В его рамках выделяются три важных направления:

- создание крупными предприятиями зарубежных филиалов преимущественно для распространения постпродажных сервисов;

- покупка одним предприятием другого заграничного предприятия в интегративных целях;

- создание совместных предприятий между представителями различных национальных культур.

Актуализация проблемного поля кросскультурного менеджмента может рассматриваться как реакция на признание провала политики, игнорирующей различия и навязывающей доминантную модель (претендующую на универсальный характер). На смену такой политике приходит попытка рефлексии в терминах международной кооперации и адаптации организационных моделей к местным особенностям. Кросскультурный менеджмент рождается из «совокупной воли улучшить эффективность мультикультурных предприятий и из этического требования уважать культурные различия» (Chevrier, 2003).

В ответ на тревожные вызовы, которые почти всегда возникают в ходе погружения в сферу чужой культуры, кросскультурный менеджмент (и в этом он является неотъемлемой частью теории межкультурной коммуникации) предлагает попытку создать конструктивное единство между носителями различных культур. Цель подобного конструирования заключается в том, чтобы минимизировать негативные последствия их различий (для индивидов и предприятий) и воспользоваться потенциальными ресурсами, которыми располагает каждая отдельная культура.

Представляется, что изучение проблемного поля кросскультурного менеджмента может быть актуализировано в виде анализа практических ситуаций из области делового взаимодействия, в ходе которых предполагается культурная специфика субъектов данного взаимодействия. Целью данного анализа должно стать выявление причин недопонимания, лежащих в основе коммуникативных неудач, в свою очередь, часто трансформирующихся в неэффективные показатели деловой активности и, в конечном итоге, в сворачивание бизнеса. Отдельный интерес представляет управленческая (менеджерская) активность в рамках проблемных ситуаций, степень адекватности принимаемых управленческих решений.

Внимание и интерес к особенностям других культур и цивилизаций некоторые ошибочно приписывали изощренной любознательности современного человека. Против подобной интерпретации выступил основатель структуралистской антропологии Клод Леви-Строс, указывая, что «этнология не является ни частной наукой, ни наукой новой: она самая древняя и самая общая форма гуманизма» (1994:16). Гуманизм предстает в качестве гуманистического самопознания человечества. Исследователь выделял три этапа гуманизма. Современные исследования культурных особенностей предстают третьим этапом гуманизма - после Возрождения (с его ориентацией на Античность) и обращением Запада к культурным ценностям Китая и Индии в Новое Время. Первый этап гуманизма соответствует реконструкции классической Античности, которую предприняла эпоха Возрождения. Именно здесь сложилось то, что можно считать важнейшим методом этнографии, так называемой техникой переселения: посредством усвоения древнегреческого и латыни, ученик проникался методом мышления, который совпадает с методом этнографии. Здесь замечателен момент осознания важности следующего: мыслить чужую культуру в ее собственных категориях. Отсюда недалеко до формулирования характеристик культурного релятивизма сегодняшнего дня.

Впрочем, вернемся ко второму этапу гуманизма. Он называется у Леви-Строса экзотическим, в связи с настроем Западной культуры в позапрошлом веке по отношению к Востоку. Этот буржуазный гуманизм, основанный на промышленных и торговых интересах. На наш взгляд, именно он является приоритетным для интересующей нас проблематики кросскультурного менеджмента. Хотя, вероятно, в современном мире произошло смещение смыслового акцента с экзотического (праздный интерес к «странностям» чужой культуры) на функционально-практический (эффективное деловое общение в мультикультурном контексте). В противопоставлении с третьим этапом гуманизма (по Леви-Стросу) можно видеть справедливость вышеизложенного предположения. Итак, третий этап гуманизма представляет собой интерес сциентистский и гуманитарный; этнография знаменует собой гуманизм демократический и ищет вдохновение «в обществах наиболее униженных и презираемых» (Леви-Строс, 1994:18). Если не забывать о том, подобная точка зрения базируется на основе культурного релятивизма, то, исходя из принципиального уважения к различиям любой культуры, третий этап гуманизма вполне закономерен. Однако, у кросскультурного менеджмента есть своя специфика, которая совсем не позволяет отказаться от критериев успешности в деловой сфере.

Не отрицая важности чисто научного этнографического этапа для формирования кросскультурной компетенции менеджера, нам придется признать, что промышленно-торговый буржуазный гуманизм сегодня предстает в виде кросскультурного менеджмента, сообразуясь с реалиями изменившегося мира.

Небезынтересно посмотреть на эволюцию того мультикультурного взаимодействия, которое отмечается в истории деловых отношений. Так, например, американский исследователь Р. Робинсон разделил историческое развитие международного бизнеса на четыре исторические эры. Он выделяет: коммерческую эру (1500-1850 гг.), эру экспансии (1850-1914 гг.), эра концессий (1914-1945 гг.), эру национальных государств (1945-1970 гг.). Пятая эра, по мысли автора, является актуальной – это эра глобализации (1970 гг. – по настоящее время) (см. Шишкина, 2011).

Коммерческой эре было свойственно стремление преимущественно Англии, Голландии, Испании, Германии, Франции к прибыли, которую эти страны-лидера Старого Света получали благодаря международной торговле. Устремляясь к новым рынкам сбыта, добыче колониальных товаров, указанные европейские державы претерпевали определенные риски, связанные с опасностями далеких морских путешествий (особенно XVI-XVIII вв.). Однако прибыль намного превышала риски, что и явилось большим стимулом для развития деловой инфраструктуры, ряда промышленных отраслей и подготовки следующего этапа международного бизнеса.

Эра экспансии ознаменовала собой окончательное оформление и структуризацию колониальных империй на фоне бурного индустриального развития европейских стран, а позднее и США, что было вызвано промышленной революцией начала XIX века и последующими достижениями технологического развития. На данном этапе происходит смещение интересов крупных игроков международного бизнеса с вывоза экзотических товаров на добычу сырья или организацию системного плантационного хозяйствования. Развитие происходит в четырех направлениях: использование преимуществ местного законодательства, выстраивания более эффективной ресурсной политики, налаживание новых рынков сбыта и нахождения новых возможностей для капиталовложений.

Эра концессий (в период между двумя мировыми войнами) проявилась в создании крупных концессионных производств, которые превращались в автономные экономические государства, осуществляющие производственные, торговые, образовательные, медицинские, транспортные, а нередко и полицейские функции не только для своих работников, но зачастую и для всех жителей прилегающих к их концессиям районов. Интересно то, что для нужд концессионных предприятий формировались туземные менеджеры среднего звена, которые специально обучались, нередко на предприятиях и в учебных заведениях самой метрополии в колониальных школах. Здесь мы можем замечать проявление экспансии Запада, заинтересованного в экономической прибыли. Впрочем, рост национального самосознания оказался тем фактором, который пришлось принимать в расчет фирмам-концессионерам. Таким образом, данный этап международного бизнеса подготовил почву для самоопределения колониальных и полуколониальных стран в экономическом плане. Политический импульс процессам дезинтеграции колониальных империй придала Вторая мировая война. С другой стороны, на данном этапе мы можем замечать такие явления, как интернационализацию мирового рынка рабочей силы и обостряющееся соперничество на мировых рынках сырья, полуфабрикатов, и готовых изделий. Главные игроки мирового бизнеса пытаются приобрести конкурентные преимущества, используя возможности все более сложной структуры организационной культуры. Данные тенденции достигнут апогея в эру глобализации.

Эра национальных государств демонстрирует разрушение старой колониальной системы хозяйствования, следствием чего оказалось насыщение постколониальных экономик кадрово-технологическим потенциалом и материальной базой, развитие мультинациональности в международном бизнесе проходило в свете тяжелых финансовых кризисов и монопродуктового характера хозяйствования. В эту эру возникают мультинациональные корпорации (МНК). Уже в 70-е, и тем более 80-е ггв число крупнейших МНК входят фирмы развивающихся стран, причем находящихся на различных ступенях своего развития: Южной Кореи, Филиппин, Тайваня и т.д. Внутреннее содержание этого процесса как раз и подготовило переход международного бизнеса к последней (на данный момент) точке его развития – глобализации.

Эра глобализации имеет своим результатом революционные изменения в телекоммуникационных технологиях. Лидеры технологического соревнования оказались главными получателями выгод, что, впрочем, не отменяет того факта, что прорывные технологии достигают самые отдаленные уголки нашей планете, революционизируя вековой традиционный уклад местных жителей. Взаимосвязанность экономик в глобальном мире нередко трансформируется вод взаимозависимость. Последствия этого двояки: с одной стороны, страна может пользоваться всеми его благами, не испытывая отрицательных последствий отсутствия в ней тех или иных ресурсов, возможностей и т.д. С другой стороны, естественной платой за это становится существенная зависимость страны от состояния мировых рынков в целом. Отсюда следует, что нельзя пользоваться только всеми его благами интеграции в мировую экономику, приходится одновременно нести и риски этого процесса.

Другой важный элемент идеологии составляет эмпатия. Традиция сочувствия чужой культуре восходит еще к Ж.-Ж. Руссо. Как это показал К. Леви-Строс (1994), обращаясь к «Трактату о неравенстве» и находя там, что «больших обезьян Африки и Азии, известных нам по неумелым описаниям путешественников, Руссо скорее предпочитает отнести к людям неизвестной нам расы, чем отказать в человеческой природе существам, которые, возможно, ей обладают» (Леви-Строс,1994:26). Еще раз мы можем убедиться в том, что Ж.-Ж. Руссо приходился подлинным отцом современной демократической толерантности! Думается, что истоки всего культурного релятивизма также обретаются именно здесь.

В значительно мере, фундаментальные основания идеологического компонента как для кросскультурного менеджмента, так и для межкультурной коммуникации следует искать в антропологии, т.к. именно отсюда в пространство современной европейской гуманитарной мысли приходят концептуальные подходы к идее разности культур. К. Леви-Строс формулировал лейтмотив антропологии следующим образом: «Никакая жизнь человечества не может понять себя иначе, как через понимание других народов» (1994:16). Для понимания себя нужно понимание другого. Диалектика такого подхода фундирует изыскания в области кросскультурного менеджмента и межкультурной коммуникации. Отечественные экономисты А.Н. Иванов и Т. Ю. Иванова обращают внимание на необходимость контекста чужой культуры, сопоставляя с которым контекст собственной культуры можно воспринять разницу в организационных подходах: «Например, в двух странах, каждая из которых имеет свой язык и многовековую культурную традицию, учения об организации будут отличаться друг от друга. А различные организационные теории обусловливают, в свою очередь, разные представления о том, в чем заключается суть организации, и какие организационные структуры являются наиболее рациональными» (Иванова, 2012). Указанные особенности незаметны и неосознанны в границах одного культурного пространства. Проблемы возникают в тех случаях, когда границы культурного пространства оказываются.

Идеологический компонент проблемного поля фундируется еще и тем фактом, что взаимодействует с культурноспецифическим мышлением. Стереотипы мышления в результате столкновения с культурной спецификой становятся камнем преткновения для взаимодействия, являются источником затруднений в международном бизнесе. «Формирование человеческого мышления происходит под воздействием знаний, веры, искусства, морали, законов, обычаев и любых других способностей и привычек, приобретенных обществом в процессе своего развития. Почувствовать эти различия можно только слившись с новым обществом - носителем отличной культуры» (Гордеев,1998).

Таким образом, мы получаем возможность убедиться в развитии взглядов в рамках подходов к кросскультурному менеджменту. Вышеизложенное показывает, что идеологический компонент проблемного поля обнаруживает свою преемственность от гуманистической традиции европейской культуры, претерпевающей, в свою очередь, эволюционные преобразования. От колониальных взглядов и интереса к экзотизмам чужой культуры, западноевропейский вектор изменяется по направлению к буржуазному гуманизму с имманентными ему торгово-экономическими соображениями. Дальше этого этапа идет демократический гуманизм, предполагающий равенство культур, либеральный релятивизм, культурологический подход к различиям человеческого общества, которые воспринимаются как самоценность. Вышеизложенное позволяет, также, видеть, что кросскультурный менеджмент, будучи направляем интересами мультинациональных компаний, обнаруживает вместе с тем свою преемственность не только буржуазного, но и демократического гуманизма, с его смысловой доминантой – культурным релятивизмом.

Литература

1.      Гордеев Р.В. Кросс-культурные проблемы международного менеджмента. http://www.mevriz.ru/articles/1998/1/770.html.

2.      Иванова Т.Ю., Иванов А.Н. Организационная культура как синергетический инструмент координации в сетевой организации / Вопросы современной науки и практики. Университет им.В.И. Вернадского – 2012 -№ 1(37).- с.192-197.

3.      Проблемное поле http://www.anypsy.ru/glossary/problemnoe-pole

4.      Шишкина Н.Ф. Сравнительный менеджмент. Курс лекций. 2011. http://ru.znatock.com/docs/index-343.html.

5.      Chevrier S. Le management interculturel, QSJ, PUF, 2003

 

 

Об использовании рейтингов в оценке качества высшего образования

Отправлено 2 апр. 2015 г., 17:31 пользователем Vladislav Moiseev

А.М.Марголин – проректор Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации, д.э.н., профессор, заслуженный экономист Российской Федерации;

Е.В.Марголина – профессор кафедры экономики природообустройства Российского государственного аграрного университета имени К.А.Тимирязева


Век живи – век учись ! И тогда, подобно мудрецу, ты будешь иметь право сказать, что ничего не знаешь.

Козьма Прутков

Аннотация. В статье рассматриваются различные предложения по совершенствованию использования рейтингов конкурентоспособности вузов и расширению перечня критериев, используемых в целях проведения мониторинга эффективности их деятельности.

 

В профессиональном сообществе широко обсуждаются различные подходы к решению проблемы повышения качества высшего образования и обеспечения конкурентоспособности российских вузов в глобальном образовательном пространстве. Это касается, например, таких ее аспектов  как взаимосвязь престижа и рейтинга вуза; влияние размера вуза на качество образования; выбор оптимальной модели создания конкурентоспособного вуза; формирование набора критериев, используемых в целях мониторинга эффективности вузов и др. В условиях существующей разноголосицы мнений ставить задачу их приведения к общему знаменателю не имеет смысла. Тем не менее, в настоящей статье приводится целый ряд  конкретных рекомендаций, направленных на повышение конкурентоспособности высшего образования, практическое применение которых может, на взгляд авторов, способствовать сближению иногда диаметрально противоположных позиций специалистов. Рассматриваемые ниже проблемы и подходы к их решению сгруппированы в три блока.  

1.Объект рейтинга: вуз или образовательная программа ?

Ежегодная публикация рейтингов ведущих вузов уже стала традиционной. К наиболее известным следует отнести рейтинги лучших мировых вузов QS - 100 и так называемый Шанхайский рейтинг (Academic Ranking of World Universities). Последние результаты этих рейтингов, свидетельствующие об их сильной корреляции между собой, которых представлены в таблице 1.

Таблица 1. Пятнадцать лучших высших учебных заведений мира по результатам международных рейтингов 2014-2015 г.г.

№ п/п

Рейтинг QS 100*

Шанхайский рейтинг (Academic Ranking of World Universities) **


Массачусетский технологический институт (MIT)

Гарвардский университет


Кембриджский университет

Стэнфордский университет


Лондонский империал-колледж

Массачусетский технологический институт (MIT)


Гарвардский университет

Калифорнийский университет, Беркли


Оксфордский университет

Кембриджский университет


Лондонский университетский колледж

Принстонский университет


Стэнфордский университет

Калифорнийский технологический институт


Калифорнийский технологический институт

Колумбийский университет


Принстонский университет

Чикагский университет


Йельский университет

Оксфордский университет


Чикагский университет

Йельский университет


Швейцарский федеральный технологический институт, Цюрих

Калифорнийский университет, Лос-Анджелес


Пенсильванский университет

Корнельский университет


Колумбийский университет

Калифорнийский университет, Сан-Диего


Университет Джонса Хопкинса

Вашингтонский университет, Сиэтл

Источники информации:

*http://www.educationindex.ru/article_qs-world-ranking-2014-2015.aspx

** http://www.educationindex.ru/article_ranking-shanghai-2014.aspx

 

Интересно отметить, что подобные рейтинги, как правило, называются рейтингами ведущих университетов мира, хотя стабильное присутствие в топ-20 Массачусетского, Калифорнийского и Швейцарского федерального технологических институтов ставит под сомнение укоренившееся представление о том, что конкурентоспособный вуз, имеющий международное признание, должен обязательно иметь статус университета.  Аналогичные примеры авторитетных вузов, не имеющих статуса университета, можно привести и применительно к российским условиям (Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации, Московская государственная юридическая академия имени  О.Е.Кутафина, Российская экономическая школа и др.).

Показательно также, что, несмотря на заслуженный авторитет вузов-лидеров, их позиции в различных сегментах рейтинга по ключевым специальностям достаточно сильно дифференцированы. Так, Мэрилендский университет, занимающий первое место в рейтинге вузов по специальности «криминология», в таблице 1 не упоминается, а такие неизменные участники и фавориты рейтинга, как Гарвардский и Йельский университеты уступают пальму первенства в подготовке кадров по инженерным специальностям другим вузам.  Характерным примером является и Брауновский университет (Brown University), входящий в престижную «Лигу Плюща» и обладающий  непререкаемым авторитетом в области подготовки кадров по гуманитарным специальностям, но даже не имеющий юридического факультета и факультета коммерции.

Отсюда следует, что интегральные рейтинги вузов не всегда объективно отражают реальное качество и востребованность реализуемых ими образовательных программ. В одном и том же, особенно крупном, вузе могут быть представлены как весьма качественные программы, так и программы, конкурентоспособность которых далеко не очевидна. Причем, применительно к российским условиям, такое положение дел является скорее правилом, чем исключением. Поэтому более информативными для потенциальных студентов программ высшего профессионального образования и слушателей программ дополнительного профессионального образования являются не общие, а нишевые рейтинги конкретных образовательных программ.   

Продолжая эту логику, следует отметить, что распространенная точка зрения о том, что качественное образование можно получить, прежде всего, в крупных вузах, базируется, в основном, на анализе соответствующего мирового опыта. Представляется, что подобный вывод справедлив, прежде всего, в отношении инженерных вузов, капиталоемкость современного технического оснащения которых весьма высока. Создание сети небольших конкурентоспособных инженерных вузов нецелесообразно экономически.

Однако, и в мировой, и в отечественной практике есть и весьма убедительные контрпримеры, свидетельствующие о том, что, например, в таких направлениях подготовки как юриспруденция, экономика и управление, размер высшего учебного заведения далеко не всегда является ключевым индикатором качества получаемого образования.

В частности, в России качественных специалистов по юриспруденции выпускает Российская школа частного права, не набирающая абитуриентов  в бакалавриат и имеющая ограниченный набор в магистратуру (на сайте школы размещена информация, в соответствии с которой за 15 выпусков диплом магистров получили 758 человек, т.е. в среднем по 50 человек в год). Аналогичный подход к приему абитуриентов применяет и Российская экономическая школа, планирующая в 2015 году принять на программу бакалавриата не более  75 выпускников школ, а на программы магистратуры – не более 150 человек. Несмотря на высокое качество образовательных программ, этим элитным учебным заведениям сложно будет войти в мировые рейтинги лучших вузов хотя бы потому, что в соответствии с существующей методологией составления большинства известных рейтингов нишевые вузы, не имеющие диверсифицированного набора направлений подготовки, изначально не отвечают требованиям, предъявляемым к участникам рейтингования.

Именно поэтому для повышения качества образования в целом важно уделять внимание не только интегральным рейтингам вузов, но и рейтингам образовательных программ, в особенности - обеспечивающим подготовку кадров по направлениям, востребованным в будущем. Сейчас уже можно говорить о наличии некоторого консенсуса при определении перечня так называемых «профессий будущего», к которым относятся различные инженерные специальности, WEB-дизайнеры, специалисты по урбанистике, маркетингу, логистике, экологии, медицине (в отличие от «неперспективных профессий», к которым относятся, например, работники печатных и радио средств массовой информации, туристических агентств и др.; см. [ 1 ] )

Рейтинги конкретных образовательных программ рассматриваются здесь не в качестве альтернативы, а в качестве дополнения общепризнанных  рейтингов вузов, участие в которых (прежде всего – в международных), и, тем более, улучшение позиций в них, является одним из важнейших индикаторов эффективности модернизации отечественного образования.

Причем, помимо рейтингов, составляемых для определения ведущих вузов, в российских условиях не меньшее значение имеют и  «антирейтинги», позволяющие выявить вузы, занимающиеся «псевдообразованием» и засоряющие образовательное пространство предоставлением некачественных образовательных услуг. В соответствии с известным законом Либиха (или законом ограничивающих факторов) – развитие ограничивается факторами, находящимися в относительном минимуме. Применительно к сфере образования именно существование откровенно слабых вузов является, пожалуй, самой серьезной проблемой, от решения которой в значительной степени зависит возможность и скорость перехода от сырьевой к инновационной модели социально-экономического развития.

2. Модели создания конкурентоспособных вузов.

Как известно [ 2 ], к необходимым условиям создания конкурентоспособного вуза (не только внутри страны, но и за ее пределами) относятся: а) наличие сильного профессорско-преподавательского состава, талантливых, мотивированных студентов и развивающей среды обучения; б) достойное финансирование из различных источников и развитая инфраструктура; в) эффективный менеджмент.

Практически по каждому из перечисленных пунктов за последние 25 лет произошли серьезные, и далеко не всегда позитивные, изменения. Действительно, фактический уровень заработной платы преподавателей многих вузов стимулировал их не столько к проведению самостоятельных научных исследований и системной учебно-методической работе, сколько к поиску дополнительных доходов, связанных с преподаванием в других вузах на условиях совместительства. Очевидно, повышения качества преподавания при таком подходе ожидать трудно. Абитуриенты, поступающие в вузы, лучше большинства своих сверстников конца 80-х годов минувшего столетия владеют иностранными языками и информационными технологиями, но, как правило, уступают им в математической и гуманитарной подготовке. Скорее правилом, чем исключением является высокий уровень морального и физического износа вузовской инфраструктуры. Руководство вузов, вынуждено сфокусировавшее свое внимание на поиске источников финансирования, испытывало большие сложности с определением стратегической перспективы развития  своих учебных заведений.

Приходится констатировать, что реализации подобного сценария развития событий способствовал и сформировавшейся в обществе запрос на диплом о высшем образовании, сравнительная простота получения которого ценилась даже больше, чем уровень приобретаемых выпускниками профессиональных компетенций.  

Вместе с тем, в этот же период появилась и относительно небольшая группа вузов-лидеров, значительно оторвавшаяся от остальных по качеству набора студентов, возможностям привлечения сильных преподавателей, объемам выполняемых научных исследований, размеру государственной поддержки. 

Очевидно, что дальнейшее углубление этого разрыва, практически неизбежное в инерционном сценарии развития отечественной высшей школы, не соответствует планам ее модернизации и повышает актуальность выбора оптимальных моделей реформирования тех российских вузов, которые в силу различных причин не смогут сделать этого самостоятельно.

Как известно, существуют три основные модели создания конкурентоспособного высшего учебного заведения, достоинства и недостатки которых, сформулированные в исследовании, выполненном при поддержке Всемирного Банка [ 2, стр.9], представлены в таблице 2.

Таблица 2. Достоинства и недостатки различных моделей создания конкурентоспособных высших учебных заведений.

Ключевые условия

Модель реформирования

Модернизация существующих вузов

Слияние нескольких вузов

Создание новых вузов

Способность

привлекать таланты

 

 

Трудности в обновлении штата ППС и изменения бренда для привлече-ния способных студентов

Возможность смены

руководства и привлечения новых штатных сотрудников.

Возможное сопротив-

ление со стороны прежнего персонала.

 

Возможность выбора лучших преподавателей.

Трудности привлечения талантливых студентов в незнакомый вуз. Необходимость

создавать академические и научные традиции

Затраты

 

Менее обременительные

Нейтральные

Более обременительные

Управление

 

 

Трудно изменить сло-

жившийся стереотип

управления

 

Большая вероятность

получения другого

правового статуса по

сравнению с существу-ющими вузами

Возможность создать

адекватную структуру

управления и систему

стимулирования

Институци- ональная

культура

 

 

Трудности в транс-

формации структуры

изнутри

 

Возможные трудности

при создании нового

«лица» на основе

отдельных институциональных культур

Возможность создать культуру превосходства

Управление изменениями

 

 

Консультации по

основным вопросам

и связь со всеми

заинтересованными

сторонами

«Нормативный подход» ко всем заинтересованным сторонам, чтобы ознакомить их с ожидаемыми нормами и институциональной культурой

Подход «адаптации

к окружающей среде», чтобы новый вуз вписался в среду и сформировал имидж на

рынке образовательных услуг

Представляется, что применительно к Российской Федерации модель создания новых вузов «в чистом поле» можно из рассмотрения исключить. Она является наиболее работоспособной в тех странах, где традиции высшей школы не сформированы и авторитетных вузов практически нет. Что же касается двух других моделей, то с точки зрения авторов настоящей статьи, трактовка их достоинств и недостатков, приведенная в таблице 2, не является «истиной в последней инстанции». В частности, для небольших вузов, численностью студентов до 2 тыс.чел., поддержки учредителя на первом этапе реформ вполне достаточно, чтобы заменить руководство и в течение одного года привлечь примерно 20% преподавателей, которые смогут сформировать новое лицо вуза[1]. В этом контексте содержащийся в таблице тезис о трудностях в обновлении штата ППС и изменении бренда для привлечения способных студентов в модели модернизации существующего вуза весьма уязвим для критики. Не вполне ясна и позитивная оценка возможностей привлечения новых штатных сотрудников в модели слияния нескольких вузов. Самодостаточный, сильный профессор если и будет рассматривать вариант перехода в подобное новообразование, то, скорее всего, отложит принятие решения до прояснения ситуации и устранения неизбежных «болезней роста», свойственных на старте объединяемым учебным заведениям.

Обращает на себя внимание и недооценка величины затрат, которые необходимо предусмотреть в моделях модернизации и слияния. Например, ущерб от слияния Манчестерского университета Виктория и Института науки и техники Манчестерского университета, обусловленный  необходимостью сокращения штатов, дублированием учебных программ, оценивался в 30 млн. фунтов стерлингов [ 2 ]. Поэтому представление о том, что  «бесплатная» модернизация вуза возможна, крайне далеко от реальной действительности. Не имеет особого значения с точки зрения повышения качества образования и «большая вероятность получения другого правового статуса по сравнению с существующими вузами» в модели слияния вузов.

В целом, выбор модели реформирования вузов требует детального обоснования в каждом конкретном случае, в том числе и в зависимости от результатов мониторинга эффективности вузов. В этом контексте могут представлять актуальность конкретные предложения по совершенствованию критериев такого мониторинга, рассматриваемые ниже.

3. О дополнении индикаторов мониторинга эффективности российских вузов.

Как известно, в 2013 и 2014 г.г. в России уже накоплен определенный опыт мониторинга эффективности вузов, последний из которых был связан с использованием следующих ключевых индикаторов:

·        образовательная деятельность – средний балл ЕГЭ студентов, принятых по результатам ЕГЭ на обучение по очной форме по программам подготовки бакалавров и специалистов за счет средств соответствующих бюджетов бюджетной системы Российской Федерации или с оплатой стоимости затрат на обучение физическими и юридическими лицами (средневзвешенное значение);

·        научно-исследовательская деятельность – объем НИОКР в расчёте на одного научно-педагогического работника;

·        международная деятельность – удельный вес численности иностранных студентов, завершивших освоение основных образовательных программ высшего профессионального образования, в общем выпуске студентов (приведённый контингент);

·        финансово-экономическая деятельность – доходы вуза из всех источников в расчете на одного научно-педагогического работника;

·        инфраструктура – общая площадь учебно-лабораторных зданий в расчете на одного студента (приведенного контингента), имеющихся у вуза на праве собственности и закрепленных за вузом на праве оперативного управления;

·        трудоустройство - количество выпускников образовательных организаций очной формы обучения, обратившихся за содействием в поиске подходящей работы и не трудоустроенных в течение года.

Достоинства и недостатки отмеченных индикаторов широко обсуждались в печати и в 2015 году их перечень будет уточнен. Так, показатели трудоустройства выпускников предполагается учитывать на основании объективных данных Пенсионного Фонда об фактических отчислениях пенсионных взносов. Кроме этого, перечень критериев эффективности деятельности вузов дополняется оценкой среднего уровня заработной платы профессорско-преподавательского состава. Что же касается показателя инфраструктурного обеспечения учебного процесса, то он признан утратившим актуальность в связи с развитием дистанционных образовательных технологий [ 3 ].

Поскольку проблема выбора критериев оценки эффективности вузов и их пороговых значений достаточно многогранна, представляется целесообразным обратить внимание на те ее весьма существенные аспекты, которые пока еще не находятся в эпицентре обмена мнениями всех заинтересованных сторон.     

Для этого воспользуемся общедоступной статистической информацией и сравним изменения некоторых количественных характеристик высшего образования в России за последние 20 лет (см. таблицу 3).

Таблица 3. Сравнительная оценка количественных характеристик высшего образования в России.

Показатели

Годы

1993/1994

2013/2014

1.      Число вузов - всего

626

969

в том числе:

·         государственных и муниципальных

·         негосударственных

548

78

578

391

2.      Соотношение государственных и муниципальных вузов к негосударственным вузам

7,03 : 1

1,48 : 1

3.      Численность студентов - всего, тыс. человек

2613

5647

В том числе:

·         в государственных и муниципальных вузах

·         в негосударственных вузах

2543

70

4762

885

4.      Соотношение численности студентов очной формы обучения к численности студентов прочих форм обучения (вечерняя, заочная и экстернат)

·         в государственных и муниципальных вузах

·         в негосударственных вузах

1 : 0,56

1 : 0,89

1 : 0,91

1 : 6,2

5.      Прием студентов - всего, тыс. человек

590

1067

В том числе:

·         в государственные и муниципальные вузы

·         негосударственные вузы

543

47

1067

180

6.      Соотношение приема студентов на очную форму обучения к приему студентов на прочие формы обучения (вечерняя, заочная и экстернат)

·         в государственных и муниципальных вузах

·         в негосударственных вузах

1 : 0,47

1 : 1,04

1 : 0,69

1 : 4,45

7.      Численность профессорско-преподавательского состава в вузах, тыс.чел.

243,6

319,3

В том числе:

·         в государственных и муниципальных вузах

·         в негосударственных вузах

239,8

3,8

288,2

31,1

8.      Количество студентов на единицу ППС в государственных и муниципальных вузах

10,6

16,5

9.      Количество студентов на единицу ППС в негосударственных вузах

18,4

28,5

Источник информации: [ 4 ] и расчеты авторов.

Из таблицы видно, что повышению качества образования происходившие изменения не способствовали. Действительно, за минувшие двадцать лет сформировались различные негативные тенденции. Например:

1) стремительное падение доли студентов очной формы обучения, особенно в негосударственных вузах. Если в государственных и муниципальных вузах еще сохраняется паритет очной формы обучения по отношению ко всем остальным (вечерней, заочной и экстернату), то в негосударственных вузах доля студентов-очников уже исчезающее мала и не достигает 20%. Причем, принципиальное изменение структуры обучающихся на различных формах связано исключительно с ростом численности студентов-заочников (вечерняя форма обучения и экстернат существенного влияния на суть рассматриваемой проблемы не оказывают).

В профессиональном вузовском сообществе существует вполне обоснованная точка зрения, состоящая в том, что увеличение доли заочного обучения, по сути автоматически ведет к снижению качества образования. В большинстве случаев обучение в заочной форме дает возможность сравнительно недорого получить диплом о высшем образовании по формуле «студент делает вид, что платит, а вуз делает вид, что учит». Поэтому представляется целесообразным ограничить коммерческие аппетиты вузов, связанные с развитием заочной формы обучения, и установить предельное соотношение численности студентов очной и заочной форм обучения, не превышающее 1 : 1. Поскольку, с учетом четырехлетнего цикла обучения по программам бакалавриата, одномоментно решить этот вопрос невозможно, необходим переходный период продолжительностью до трех лет, включающий утвержденный график достижения контрольного показателя.    

2) высокие темпы увеличения числа студентов, приходящихся на одного преподавателя. Даже с учетом снижения доли очного обучения, показатели, приведенные в таблице, свидетельствуют, что обучение в вузах все в большей степени приобретает массовый характер со всеми неизбежными издержками по качеству профессиональных компетенций, получаемых выпускниками. Здесь также возможно введение ограничений по предельному соотношению численности студентов всех форм обучения, приходящихся на одного преподавателя (экспертно, не более 10 : 1 на очной форме обучения).

Такой норматив мог бы использоваться для определения минимальной стоимости обучения на программах высшего образования. В частности, примем в качестве обязательного условие вывода заработной платы профессорско-преподавательского состава на уровень средней по региону. Если средний уровень заработной платы по стране в целом составляет 30 тыс. руб. (см. [ 5 ]),  то с учетом выплаты единого социального налога (30,2% фонда оплаты труда), затрат на поддержание инфраструктуры вуза в размере 30% от оплаты труда ППС и норматива численности студентов в расчете на единицу ПСС, составляющего 10 : 1, получаем, что средняя стоимость обучения по программам высшего профессионального образования не может быть меньше 60,9 тыс.руб. на человека в год (30,0 × 12 мес. × 1,302 × 1,3 : 10 = 60,9). Очевидно, что, например, в Москве, где средняя заработная плата существенно выше и в 2014 году составила 56,26 тыс.руб. в мес. ([ 5 ]), рассматриваемый показатель должен составлять не менее 114,3 тыс.руб. на человека в год  (56,26 × 12 мес. × 1,302 × 1,3 : 10 = 114,3).

Суть предложения заключается в том, чтобы использовать показатель минимальной стоимости обучения в качестве одного из индикаторов эффективности вузов при проведении мониторинга в последующие годы. Его цель заключается в предотвращении ценового демпинга со стороны слабых вузов с последующим вытеснением реализуемых ими образовательных программ с рынка образовательных услуг. В том, что такая мера является весьма действенной можно легко убедиться, проанализировав сайты большинства негосударственных вузов, а также государственных вузов, не входящих в число ведущих. Из этой информации, находящейся в открытом доступе, хорошо видно, что до половины вузов, расположенных в Москве и ближнем Подмосковье, предлагают обучение на программах бакалавриата даже по таким актуальным направлениям подготовки как менеджмент, экономика, государственное и муниципальное управление, юриспруденция по цене менее 100 тыс.руб. на человека в год.

Оба предлагаемых показателя (паритетное соотношение численности студентов очной и заочной форм обучения и минимальная стоимость обучения на программах высшего образования с учетом региональной специфики) являются косвенными измерителями качества образования и напрямую не связаны с применением современных технологий контроля остаточных знаний или оценки профессиональных компетенций студентов. Однако, их использование будет способствовать постепенному закрытию вузов, которые по своей сути не являются учреждениями высшего образования и фактически штампуют выпускников с дипломами. К их  достоинству также следует отнести сравнительную простоту их определения и мониторинга.   

В завершение настоящей статьи отметим, что, несмотря на остроту проблем, стоящих перед российской высшей школой, они не являются неразрешимыми. В этом контексте, определенный вклад в формирование позитивных тенденций развития образования могла бы внести практическая реализация сформулированных предложений по созданию системы рейтингования образовательных программ подготовки кадров по «профессиям будущего», выбору моделей реформирования вузов и совершенствованию набора критериев мониторинга эффективности их деятельности.

Литература.

1.     Атлас новых профессий. : Агентство стратегических инициатив, Московская школа управления «Сколково», 2014 г. - http://www.skolkovo.ru/public/media/documents/research/sedec/SKOLKOVO_SEDeC_Atlas.pdf

2.     Дж. Салми. Создание университетов мирового класса. – М.: Издательство «Весь мир», 2009

3.     В процедуру мониторинга эффективности образовательных организаций высшего образования введен показатель, характеризующий среднюю заработную плату преподавателей. – Новости Минобрнауки РФ, 22.12.2014 г. – минобрнауки.рф/новости/4760

4.     Россия в цифрах, 2014. Краткий статистический сборник. – М. Росстат, 2014

5.     Средняя зарплата в России в 2014 году составила 30 тысяч рублей. = http://finansiko.ru/srednyaya_zarplata_rossii_2014/

 


[1] Замена руководства вуза и примерно 20% профессорско-преподавательского состава (в соответствии с известным принципом Парето 20 на 80) - обязательное условие начала модернизации

Внешнеполитические факторы в развитии СМИ Тайваня

Отправлено 2 апр. 2015 г., 17:27 пользователем Vladislav Moiseev   [ обновлено 2 апр. 2015 г., 17:27 ]

                                                                                                       Эдуард Войтенко, аспирант РАНХиГС

Аннотация

В данной статье рассмотрены вопросы включенности СМИ Тайваня в геополитические процессы информационного противостояния крупнейших держав региона – США, Китая и Японии. Проанализирована общественная значимость СМИ Тайваня в контексте  внутрисоциальных процессов поиска национальной идентичности, культурных ценностей и ориентиров. Определены характеристики коммуникационной политики и обоснованы современные тенденции в медиапространстве Тайваня, показаны поиски путей взаимодействия со «старым» идеологическим противником в лице Китая, а также надежных внешнеполитических ориентиров, разделяемых национальной политической элитой и поддерживаемых тайванским обществом.

 

Ключевые слова

Информационная политика, коммуникационная стратегия, культурная идентичность, национальные интересы, коммуникации, внешнее воздействие, геополитические ориентиры, национальные культурные ценности, коммуникационное позиционирование, информационное вмешательство, информационное противостояние, идеология.

 

Annotation

The article covers the geopolitical involvement of Taiwan Media into information struggle between the dominant regional powers – the USA, China, Japan. The social importance of Taiwan Media was strengthened by the analysis of internal public processes to find national identity, cultural values and priorities. The author defined the aspects of communicational policy and viewed the current media tendencies, identified the channels of media interrelations with former ideological adversary China and the ways to find solid foreign allies, that are to be shared by national political elite and society.

 

Key words

Information policy, communication strategy, cultural identity, national interests, communications, external impact, geopolitical critical targets, national cultural values, communication positioning, information interference, information struggle, ideology.

 

 

Особое геополитическое значение Тайваня во второй половине ХХ века предопределило тот факт, что общественные настроения жителей острова стали объектом противостояния крупнейших держав азиатско-тихоокеанского региона: Китая, США и Японии.

Китай, отказавшийся после завершения гражданской войны в 1949 году признать Тайвань независимым государством, на протяжении нескольких десятилетий старается вовлечь Тайвань в орбиту своего влияния, используя для этого различные рычаги давления: экономические, политические, иногда – военно-политические, и, конечно, информационные. США исторически рассматривает Тайвань в роли союзника с целью усиления своего влияния на Китай; долгие годы Тайвань остается значимым экономическим партнером США и крупным покупателем американской военной техники. Япония, являясь геополитическим оппонентом КНР, рассматривает фактическую независимость Тайваня в качестве фактора, сдерживающего растущее влияние Китая в регионе и в мире. Таким образом, влияние на вектор политического развития Тайваня является ключевой задачей внешней политики целого ряда влиятельнейших государств.

СМИ Тайваня, пережившие сложные периоды становления и развития, с одной стороны, являются площадкой, на которой проявляются противостояния геополитических интересов, с другой стороны – отражают идеологические процессы внутри самого общества. Изучая процессы, происходящие в СМИ – сферы, чутко реагирующей как на перемены общественных настроений, так и на процессы внешнего воздействия на политику, можно достаточно точно определить направление геополитического дрейфа Тайваня, а также массовые политические ожидания жителей острова.

Уже длительное время самой «популярной» зарубежной страной среди населения Тайваня является Япония[1]. Эксперты и журналисты отмечают беспрецедентный уровень благоприятного отношения к Японии в тайваньском обществе[2]. Это, пожалуй, наиболее яркий пример того, как с помощью «мягкой силы» СМИ удалось сформировать столь устойчивые социальные настроения, влияющие как на внутриполитическую жизнь Тайваня, так  на геополитический расклад сил в регионе.

Следует отметить, что японская культура, принудительно распространенная на острове Тайвань в период продолжительной японской оккупации (1885 – 1945), достаточно прочно укоренилась в тайваньском обществе и на бытовом уровне воспроизводилась и после освобождения Тайваня. Этот фактор сыграл значительную роль в социализации целого ряда поколений, которые в детском и юношеском возрасте находились под сильным влиянием японских комиксов в стиле 漫画 / Manga[3]. При этом на Тайване насаждались антияпонские настроения[4], а после разрыва дипломатических отношений между Японией и Китайской Республикой в 1972 году все киноматериалы, произведенные в Японии были изъяты из эфира тайваньского телевидения и оказались под запретом[5]. Это, однако, не мешало техническому и финансовому сотрудничеству СМИ Тайваня и японских компаний, так как все три центральных эфирных телеканала Тайваня были созданы при активном участии японского бизнеса; некоторые японские компании стали долевыми собственниками тайваньских телеканалов, однако не имели возможности влиять на эфирную политику, которая определялась Гоминьданом. Это не стало препятствием тому, что большинство популярных телешоу развлекательного характера были созданы по японским лекалам[6]. Таким образом, можно заключить, что, несмотря на дипломатические перипетии, влияние Японии на СМИ Тайваня не прерывалось.

Шестидесятые и семидесятые годы ХХ века стали преддверием сильнейшей волны японизации СМИ Тайваня, которая началась с кабельных телеканалов, постепенно проникнув во все сферы масс-медиа. С появлением и распространением на Тайване нелегального кабельного телевидения в конце 1970-х – начале 1980-х годов японские телесериалы о повседневной городской жизни получили небывалую популярность в тайваньском обществе. Кабельные телеканалы заполняли эфир преимущественно японской видеопродукцией. Как отмечают исследователи, взрывному росту общественного интереса к японским фильмам и сериалам в значительной степени способствовало увеличение численности постиндустриального городского среднего класса на острове[7]. В массовое сознание тайваньцев, которое к обозначенному временному периоду было готово к восприятию культурных гибридов[8], успешно инкорпорировалась новая на тот момент доктрина японской массовой культуры – 和魂洋才/ Wakon Yōsai, заключающаяся в доместификации западного образа жизни, технологического уклада и локального «духа», а также некоторых базовых локальных культурных паттернов[9].

Постепенно нарастающий интерес к японской киноиндустрии привел к тому, что после либерализации в 1987 году сферы печатных СМИ многие новые тайваньские локальные и развлекательные издания стали заполнять свои страницы историями о японской жизни и материалами о новинках японского кинопроизводства[10]. Трансляция японских сериалов и фильмов окончательно стала лучшей стратегией продвижения в условиях конкурентного рынка кабельного и спутникового телевещания. Об этом говорит хотя бы тот факт, что даже популярный на Тайване спутниковый телеканал衛視中文台 / STAR Chinese Channel, принадлежащий гонконгскому предпринимателю, в 1992 году сделал ставку на вещание японских «городских драм» («Tokyo Elevator girl», «Tokyo love story»), которые стали без преувеличения «мегахитами» среди тайваньцев. Фактически STAR Chinese Channel открыто нарушил запрет на трансляцию японской видеопродукции, «бросив вызов» правительству Тайваня[11]. Однако популярность телеканала резко возросла, и в 1993 году 64% акций этого канала были выкуплены американским медиа-магнатом Рупертом Мердеком за $525 млн[12].

В апреле 1993 года Тайваньская телевизионная компания получила от Правительственного информационного бюро (新聞局 / The Government Information Office, GIO) Тайваня разрешение на трансляцию сериала Tokyo Love Story в обход запрета на японскую видеопродукцию (трансляция осуществлялась под эгидой специального показа зарубежных сериалов в рамках проведения церемонии «Золотой Колокол», аналога премии «Эмми»). Уже в первый день показа Tokyo Love Story рейтинг «Золотого Колокола» вырос до рекордного значения 27%. После этого прецедента три эфирных телеканала обратились к правительству Тайваня с просьбой об отмене запрета на показ японских телесериалов[13].

В 1992 году власти Тайваня, видя фактическую невозможность и очевидную бессмысленность пролонгирования запрета на японскую медиа-продукцию, официально разрешили ее трансляцию и продажу[14].

Сложившиеся условия стали идеальной почвой для дальнейшей культурной экспансии Японии после легализации в 1993 году сферы кабельного телевещания на Тайване. Медиапродукция японского производства заполонила данную нишу.

Интерес к японскому образу жизни спровоцировал общественный запрос на новости из Японии, которые в 1990-е годы стали значимой составляющей всех тайваньских СМИ. Японские новости стали частью неотъемлемого ежедневного контента всего спектра масс-медиа Тайваня. Большинство печатных изданий Тайваня стали выделять для новостей из Японии отдельные страницы. Колоссальным успехом пользовались сюжеты, освещающие частые визиты японских знаменитостей на Тайвань[15].

Несмотря на отсутствие формальных дипломатических отношений между Китайской Республикой и Японией, центральные эфирные телеканалы Тайваня, которые до второй половины 2000-х годов преимущественно оставались государственными, обладали постоянными корпунктами в стране восходящего солнца. Апогей популярности всего японского на Тайване состоялся в конце 1990-х годов и первом десятилетии XXI века. В 1999 году главная газета Тайваня自由時報 / Liberty Times назвала японизацию общества главным социокультурным трендом[16]. 10 февраля 2000 года главная англоязычная тайваньская газета 臺北時報 / Taipei Times констатировала: «Молодежь Тайбэя говорит «да» Японии и «нет» Соединенным Штатам»[17]. Один из ведущих японских корреспондентов в Тайване отметил, что из газет Тайваня можно узнать больше новостей о японской популярной культуре, чем из СМИ Японии[18]. В настоящее время волна повального увлечения Японией не спадает, что подтверждают социологические исследования[19].

Пронизанные японским контентом СМИ Тайваня к двухтысячным годам сформировали когорту поколений тайваньцев – японофилов. В СМИ такие люди получили специфическое обозначение 哈日族 / harizu[20]. В Силу своей значительной численности harizu стали представлять собой существенную электоральную базу.

Этим фактором воспользовалась Демократическая прогрессивная партия Тайваня, которая, ориентируясь на молодых избирателей-горожан, сформировала долгосрочную программу позиционирования, основанную на привитом в тайваньском обществе культе японской эстетики 可愛い / kawaii, которая стала успешным методом мобилизации электората и массовой вербовки политических сторонников[21]. Центральным символом PR-стратегии ДПП в XXI веке стала кукла阿扁 / A-Bian, изготовленная по подобию японских мультипликационных героев. Политологи Тайваня связывают успех ДПП на выборах в 2000 и 2004 годах именно с популяризацией кукол-талисманов A-Bian, а также сопутствующих сувениров и аксессуаров[22].

Успех куклы A-Bian, самого принципа построения политической кампании с опорой на подобострастное отношение тайваньцев к японской культуре, заставил партию Гоминьдан изменить собственный подход к позиционированию в информационном пространстве. В 2004 году Гоминьдан начал активно продавать собственную сувенирную продукцию, дизайн которой отсылал к японским стереотипам[23]. Во второй половине двухтысячных годов Гоминьдан направил большое количество усилий на избавление от имиджа «антияпонской» партии[24]. Подчеркнуто прояпонские настроения в тайваньской политике стали столь востребованы, что после победы на президентских выборах в 2008 году Ма-Инцзю, кандидата от партии Гоминьдан, первое интервью нового лидера Тайваня иностранным журналистам было организовано специально для пула представителей японских СМИ[25].

Таким образом, растущий на протяжении предыдущего двадцатилетия спрос на японскую медиа-продукцию и следующие этому рыночному запросу СМИ Тайваня напрямую повлияли на характер политической борьбы на острове, подготовив геополитический дрейф Тайваня в сторону тесных отношений с Японией. Ориентированность на Японию в качестве стратегического политического союзника в регионе привело к пересмотру истории колониального периода острова (этот процесс хорошо прослеживается по череде публикаций в англоязычной тайваньской прессе)[26], в том числе и в массовой культуре[27].

К началу 2010-х годов СМИ Тайваня на постоянной основе стали подчеркивать, что два государства (Японию и Тайвань) и два народа связывают особенно близкие отношения. Ключевым поводом для демонстрации этого «чувства» в качестве политически совершившегося факта стало известное и мощное землетрясение, произошедшее в Японии в 2011 году. Тайваньские СМИ отреагировали на эту трагедию слаженно и масштабно.

После землетрясения президент Тайваня Ма-Инцзю в эфире четырех телеканалов обратился к тайваньцам с личной просьбой поддержать Японию[28], апеллируя к исторической памяти, благодарности за японскую помощь в схожей ситуации на Тайване в 1999 году[29]. Размер материальной помощи, собранный в Тайване для Японии, оказался самым большим в мире; японское правительство организовало серию специальных мероприятий «Спасибо, Тайвань», которые получили широкое освещение в СМИ обоих государств. Позднее тайваньские режиссеры даже сняли фильм о землетрясении в Японии[30].

Стоит отметить важнейшую особенность столь тесного взаимодействия Тайваня и Японии в сфере СМИ и публичной политики: оно действительно инспирировано «снизу» и является запросом современного тайваньского общества, значительная часть которого активно симпатизирует Японии, ее культуре и образу жизни. Японское влияние на политику Тайваня и центральные СМИ выросло из сильного культурного влияния, оказанного развлекательными СМИ в течение двух десятилетий 80-90 годов.

         Сближения и отдаления субъектов геополитических процессов в регионе всегда находили отражение в СМИ; в случае со взаимоотношениями между Тайванем и Японией СМИ стали дополнительной политической силой, создавшей легитимный базис для тесного дипломатического взаимодействия, подтолкнувшей лидеров Тайваня к опоре на дружественные контакты с Японией при построении собственной политической стратегии.

         Безоговорочная общественная поддержка «дружбы» Тайваня и Японии – безусловный успех СМИ, который предоставляет уникальную платформу для осуществления влияния на тайваньское общество. Совершенно иную картину представляют собой интенсифицированные процессы влияния Китая на тайваньские СМИ. Нескрываемые геополитические амбиции КНР, его растущая мощь в последние десятилетия, противостояние с США и Японией за право контролировать азиатско-тихоокеанское пространство, – все это предопределило попытки Китая настроить положительно по отношению к себе жителей Тайваня.

         В начале 1990-х годов эта задача казалась трудновыполнимой и отдаленной, так как вплоть до конца 80-х годов ХХ столетия каких-либо контактов на уровне СМИ между Китаем и Тайванем не существовало. Пекин и Тайбэй оспаривали подконтрольные территории и вели по отношению друг к другу политику информационной и медийной блокады[31]. Впервые она была нарушена двумя журналистами тайваньской частной газеты 獨立晚報 / The Independent Evening Post в 1987 году. Тогда из Тайваня на территорию материкового Китая были отправлены два журналиста этого издания с двухнедельной репортерской миссией[32]. До начала 1990-х годов обмен информационными материалами между Тайванем и КНР был незначительным, носил несистемный характер и представлял собой в основном односторонний экспорт тайваньской продукции развлекательного характера на территорию КНР[33].

В начале 1990-х годов после некоторого потепления отношений между Тайванем и КНР процесс обмена информацией между двумя обществами стал постоянным, нарастающим и двусторонним. В 1991 году впервые два репортера из Китая официально посетили Тайвань[34]. В 1995 г. руководство ПИБ Тайваня опубликовало первые данные, позволяющие судить о динамике развития медиа-отношений между Китаем и Тайванем. До 1990 года импорт медиа-продукции из КНР в Тайвань был практически нулевым. Однако только за 1991 год в Тайвань проникло более 390 тыс. китайских книг и 264 телепередачи. В 1992 году количество китайских телепередач в эфире тайваньского телевидения достигло 422 выпуска, а в 1993 году оно резко возросло, превысив отметку в 1,5 тысяч выпусков. Спустя год интервенция китайской медиа-продукции в эфир тайваньских телекомпаний исчислялась более 2,6 тысячами выпусков[35]. Аудитория китайских телепрограмм на Тайване выросла с 1,4% в 1991 году почти до 10% уже в 1994 году[36]. При этом, как отмечают исследователи процессов культурного обмена между Тайванем и Китаем, китайская медиапродукция подвергалась строгой цензуре: не допускалось распространения информации, содержащей даже намеки на легитимность коммунистической идеологии, попытки пересмотра исторических событий и процессов и т.п[37].

Как и ранее, информационный обмен между Тайванем и Китаем в основном касался медиапродукции развлекательного характера. Причины замедленного уничтожения барьеров для информации новостного и политического характера крылись, прежде всего, в продолжающемся обостренном политизировании взаимных претензий обеих сторон. Только в середине 1990-х годов были сделаны первые реальные шаги по установлению свободного проникновения новостных, аналитических и политических сюжетов в информационные пространства КНР и Китайской Республики. На Тайване этот процесс фактически начался с отмены законодательного запрета на спутниковые трансляции из Китая (просьба об аннулировании этого запрета была инициирована одновременно тремя крупнейшими телекомпаниями Тайваня)[38]. После этого информационные выпуски китайских новостей стали постоянно транслироваться по спутниковому телевидению.

В 1996 году, как со стороны Китая, так и со стороны Тайваня было принято решение о расширении сотрудничества в сфере СМИ и культуры вне зависимости от актуальной политической конъюнктуры (В КНР об этом заявил глава Министерства культуры[39], в Тайване – вице-председатель Совета по взаимодействию с Китаем при правительстве[40]). На СМИ Тайваня подобная взаимная политика оказала двойной эффект в сфере сближения с Китаем: сторона КНР расширила присутствие репортеров тайваньских масс-медиа в корпунктах материкового Китая, а правительство Тайваня устранило последние барьеры для трансляции китайской медиапродукции[41].

Последующее десятилетие стало временем привыкания тайваньского общества к китайскому присутствию в медиа-пространстве. При этом представители власти в КНР никогда не скрывали, что связывают культурную интервенцию в информационное пространство Тайваня как минимум с реализацией доктрины об историческом единстве народов Тайваня и материкового Китая[42].

Однако как таковое политическое влияние КНР на СМИ Тайваня осуществлялось опосредованно. Проблема отношений Тайваня и материкового Китая в годы активного противостояния ДПП и партии Гоминьдан была одним из наиболее острых вопросов политического торга между партиями. Ведущие СМИ острова делились на два лагеря, доносили до своих целевых аудиторий позиции партийных элит, и, в том числе, по «Китайскому вопросу». Общественное и экспертное мнения сводятся к тому, что СМИ, выступающие коммуникационной площадкой для Гоминьдана, симпатизируют идеям воссоединения с КНР, а масс-медиа, ассоциированные с ДПП пропагандируют идею официальной независимости Тайваня как государства[43]. Китай, никогда не скрывавший своих амбиций в отношении Тайваня, начиная с середины девяностых годов не мог реализовать последовательную политику влияния на тайваньские СМИ именно за счет сложной внутриполитической жизни острова и тесной кооперации влиятельных медиа и политических партий.

Было и еще одно обстоятельство, изученное в непосредственной связи с «китайским фактором» в тайваньских СМИ. Согласно контент-анализу тайваньской прессы, важнейшим фактором для СМИ, даже при их безусловных симпатиях к тому или иному политическому лагерю, оставался рынок. Прагматичный рыночный подход к развитию каждого СМИ, перманентная борьба за аудиторию, не позволяли отдельным СМИ становиться неподдельными рупорами пропаганды, в т.ч. и прокитайской[44]. Как показала практика, даже продажа газеты中國時報 / China Times в 2008 году китайской компании中國旺旺控股 / Want Want China Holdings Ltd / Want Want не превратила данное издание в инструмент грубого информационного вмешательства в медиа-пространство Тайваня и навязывания симпатий по отношению к материковому Китаю. Безусловно, некоторый политический дрейф в сторону лояльности по отношению к КНР и идее объединения был совершен, однако говорить об абсолютизации смены курса China Times не приходится[45].

Границы возможной «прокитайской» пропаганды в тайваньских СМИ были символически обозначены в марте 2012 года, когда China Times разместила на своих страницах ряд материалов о преимуществах ведения бизнеса с китайскими партнерами из провинции Фуцзянь. Материалы, не позиционировавшиеся как реклама, были приурочены к визиту главы китайской провинции на Тайвань. По инициативе Министерства финансов Тайваня издание было оштрафовано[46].

О непосредственном влиянии Пекина на СМИ Тайваня приходится судить лишь по косвенным признакам. В результате череды скандальных сделок последних лет многие крупнейшие СМИ Тайваня перешли в собственность китайских бизнесменов, однако речь идет, прежде всего, именно о бизнесе. Тем не менее, некоторые факты говорят сами за себя. В частности, в тайваньских СМИ в 2009 году получила широкое распространение информация о встречах Tsai Eng-Meng, главы холдинга Want Want, и руководителя комиссии по делам Тайваня КНР Wang Li-ling (впоследствии ставшим министром иностранных дел Китая)[47]. Дружеские отношения будущего главы МИД КНР и китайского магната, который сделал состояние на продаже рисового печения у себя на родине, а затем начавшего скупать крупнейшие СМИ Тайваня, оказались подтверждены и запечатлены на фото. Это, пожалуй, стало наиболее очевидным доказательством заинтересованности китайской дипломатии в непосредственном влиянии на тайваньские СМИ через дружественные бизнес-структуры.

Большинство экспертов и исследователей, изучающих проблему китайского влияния на медиа-пространство Тайваня, сходится во мнении, что наблюдаемые процессы перехода ведущих СМИ острова собственникам из материкового Китая дублируют так называемый «Сценарий Гонконга». За несколько лет до воссоединения Гонконга и КНР многие СМИ Гонконга перешли под контроль китайских предпринимателей, создав нейтрально-положительную тональность информационного поля, благоприятствовавшую объединению[48]. В позиции и политике медиа-корпораций Тайваня, попавших в китайскую собственность, заметны проявления «мягкой силы». В частности, официальная цель деятельности холдинга Want Want звучит как «гармонизация» отношений между двумя берегами пролива, а также – формирование наиболее влиятельного СМИ на китайском языке в Тайване[49].

Кроме этого, многие тайваньские СМИ стали лояльнее относиться к материковому Китаю исключительно из меркантильных интересов. «Как и в Гонконге, тайваньские медиа-магнаты все чаще льстят Пекину в своих СМИ, так как ведут с китайцами совместный бизнес», - отмечает председатель Ассоциации журналистов Тайваня (台灣新聞記者協會/ Association of Taiwanese Journalists) Lin Chao-yi [50]. Подобная практика, по словам главного новостного редактора англоязычной газеты Taipei Times Майкла Коуэла, связана, прежде всего, с более высокими доходами от рекламы, в случаях, если речь идет о сотрудничестве с китайскими компаниями[51].

Однако по причине раскола тайваньского общества и критической важности для центральных СМИ сохранения своего политического амплуа добиться исчерпывающего влияния КНР в информационном пространстве Тайваня исключительно за счет точечного подчинения даже крупных медиа оказалось невозможно. Расширение китайского присутствия в тайваньском медиа-пространстве в последние годы активно и последовательно реализуется наиболее простым способом – покупкой отдельных, в т.ч. «знаковых» СМИ и целых холдингов. Примечательно также и то, что эта экспансия фактически ведется от одного лица – уже не раз упомянутой компании Want Want.

Подобная политика, по всей видимости, инициируемая Пекином, безусловно говорит о желании и готовности расширять свое влияние на острове, однако одновременно с этим вводит в некоторое недоумение. Фактически единственным субъектом, лояльным Пекину и постоянно предпринимающим попытки приобретения тайваньских СМИ является холдинг Want Want. Нескрываемые амбиции этой компании и ее руководителя – стать монополистом в медиа-пространстве Тайваня – привлекают внимание общественности и власти, создавая достаточное количество поводов для порождения социального конфликта и, как следствие, - препятствования достижению геополитических целей КНР.

К 2011 году медиахолдинг Want Want, приобретя значительное количество СМИ, контролировал 19,15% рынка спутникового телевидения Тайваня, 23,56% рынка кабельного телевещания, 24,72% рынка телевещания, чуть более 10% рынка информационных печатных СМИ и журналов[52]. В 2012 году Want Want стал одним из крупнейших акционеров тайваньских активов Гонконгской壹傳媒有限公司 / Next Media Limited, фактически установив контроль над таким влиятельным для Тайваня изданием как蘋果日報 / Apple Daily (а также над爽報 / Sharp Daily, 壹週刊 / Next magazine и кабельным телеканалом壹電視 / Next Television / NTV)[53]. В этом же году Национальная коммуникационная комиссия Тайваня одобрила (с некоторыми условиями) анонсированную еще в 2010 году продажу холдингу Want Want крупнейшей компании-агрегатора наиболее популярных кабельных телеканалов China Network Systems Co. (CNS)[54], которая охватывала более 27% аудитории кабельного ТВ на острове[55].

На фоне своего растущего влияния в медиапространстве Тайваня компания Want Want предпринимала попытки открытого вмешательства в политические акции, в т.ч. провокационные и имеющие отношения к внешнеполитическому курсу КР. В частности, в 2012 г. компания Want Want оказала финансовую помощь организаторам провокации в приграничной зоне у островов Сенкаку, которые находятся под контролем Японии, и на которые претендует КНР, а также, формально, и Тайвань[56]. Эта акция вызвала кратковременную напряженность в отношениях Тайваня и Японии; участие же китайского бизнеса в финансировании данного эпизода отлично иллюстрирует цели Пекина в борьбе за общественное мнение в Тайване.

К 2013 году медиахолдинг Want Want, недвусмысленно ориентированный на Пекин, создал на территории Тайваня структуру, несоразмерную никаким иным игрокам на медиарынке КР, вплотную приблизившись к формированию полноценной монополии в сфере СМИ. Для всех общественных и политических сил, препятствующих сближению Китая и Тайваня, Want Want стал фактическим олицетворением «врага». С конца 2000-х годов Тайвань периодически охватывают волны протестных митингов, направленных против монополизации сферы СМИ представителями КНР и лично против руководителя холдинга Want Want. Особенно масштабные мероприятия приурочены к заключению сделок о покупках компанией Want Want новых СМИ[57].

Социальная и политическая напряженность, сформировавшаяся вокруг медиахолдинга Want Want, стала причиной сдерживания его дальнейшего роста, а также послужила легитимным основанием для потери контроля над CNS. В 2013 году Национальная коммуникационная комиссия не позволила завершить сделку о переходе холдинга кабельного телевидения под окончательный контроль Want Want [58].

В настоящее время процесс экспансии Китая в медиапространстве Тайваня по сравнению с периодом 2008 – 2012 гг. фактически приостановлен, в то время как гражданский протест под эгидой борьбы за свободу слова и иные демократические ценности не утихает. Усиление влияния Китая на медиа-пространство Тайваня особенно негативно освещают англоязычные СМИ полуострова, открыто симпатизирующие протестующим.

Некоторые аналитики видят в этом «американский след», указывая на устоявшуюся ориентацию англоязычных медиа Тайваня на США (и тайваньскую диаспору в этой стране), а также на стилистику тайваньского протеста, копирующую принципы «цветных революций», инициирование которых по всему миру вменяют американцам.

Однако следует отметить, что сами СМИ Китайской Республики претерпели в последние десятилетия значительные преобразования в отношении США – ключевого геополитического союзника Тайваня. Нарастающая симпатия к Японии на Тайване совмещена с усилением антиамериканских настроений, при том, что в самом становлении тайваньских СМИ США сыграли значительную роль, а до сравнительно недавнего времени американская модель оценки политической информации доминировала в тайваньских СМИ.

Влияние США на СМИ Тайваня развивалось по особому сценарию. В послевоенный период СМИ Тайваня испытывали серьезный дефицит информации и квалифицированных кадров. Даже после иммиграции из Нанкина правительства Китайской Республики в 1949 г. для полноценной работы системы СМИ потребовалось создавать новую журналистскую школу взамен утраченных на материковом Китае.

Восполнение потребности в качественном журналистском образовании на Тайване происходило при активном участии США; преподавательский корпус новых учебных заведений, обучающих молодых журналистов, был более чем на 50% сформирован из специалистов, прибывших из США[59]. Кроме этого, основной поток зарубежной информации для созданных в послевоенное десятилетие крупных тайваньских печатных СМИ поставляли американские информационные агентства[60]. Влияние США на тайваньские СМИ в период действия «чрезвычайного положения» было настолько велико, что даже после того как Тайвань при попустительстве США потерял свое место в ООН, а также после денонсации дипломатических отношений между КР и США, всплеска антиамериканских настроений на острове не наблюдалось[61].

Соответственно, политическими кругами США в начальный период развития тайваньских СМИ была сформирована система практически монопольного внешнего влияния на данную сферу. Мировая политическая повестка транслировалась тайваньскими масс-медиа в неизменном проамериканском тоне, кроме того, идеологические паттерны, свойственные западной журналистике тех лет, успешно закреплялись в тайваньском обществе посредством системы образования. К 1990-м годам содержание информационного поля Тайваня складывалось наилучшим образом для США.

В 1990-е до пятой части журналистов и ведущих центральных телеканалов Тайваня имели американское образование, компании из США доминировали в секторе кабельного телевидения, источниками новостей о мировой политики для тайваньских изданий служили почти исключительно американские газеты и информационные агентства; подавляющее большинство зарубежных репортеров тайваньских СМИ находились в корпунктах на территории США[62].

Однако с началом значительных трансформаций в политической жизни Тайваня в 2000-х годах, ожесточенной борьбы за власть, усилением японского, а затем и китайского влияния на СМИ, смены собственников многих медиа и закономерной ротации почти всех ведущих редакций, США потеряли монополию на право диктовать смыслы и мессиджи тайваньскому обществу. Во многих СМИ, особенно это касалось печатных изданий, двухтысячные годы стали периодом роста количества антиамериканских материалов (что свидетельствует также и об общественном запросе). СМИ Тайваня критиковали США за одностороннюю позицию по многим вопросам, политику «двойных стандартов», внешнеполитический прагматизм и т.д.[63]

США значительно ослабили свое влияние непосредственно на тайваньские СМИ, однако решающее давление на пространство политической коммуникации острова оказывают и сегодня. Правда, механизм этого влияния – опосредованный, но он четко прослеживается по информационным сообщениям о тесном взаимодействии ДПП и дипломатических сторонников независимости Тайваня в США. Напрямую звучат заявления о том, что проводимые под эгидой ДПП продемократические протесты могут преследовать цель США – не допустить монополизации Китаем сферы тайваньских СМИ[64]. Естественно, официальные представители ДПП отрицают давление со стороны США, однако используют в своих пропагандистских целях факты одобрения протестного движения со стороны мировых, и прежде всего, американских СМИ, а также со стороны американских чиновников[65].

Следует понимать, что достижение геополитических целей Вашингтона на сегодняшний день возможно и без заметного влияния на тайваньские СМИ изнутри (редакционную политику и т.д.). Созданный, без сомнения, при активном участи США студенческий протест доказал свою эффективность как способ противостояния механическому расширению присутствия КНР в пространстве политической коммуникации Тайваня. Сдерживание процессов сближения Тайваня и Китая в медиапространстве – цель, которой следует и Япония, традиционный геополитический партнер США. Единство актуальных позиций этих держав в отношении Тайваня было отмечено в важном аналитическом докладе токийского Исследовательского института мира и безопасности. Однако там же отмечалось, что усилия США по сдерживанию политического дрейфа Тайваня в сторону КНР стали заметно слабее.

Подводя итог соотношения сферы тайваньских СМИ с геополитическими процессами, необходимо отметить неотъемлемую сопряженность этих процессов с непростым развитием дискурса тайваньской идентичности. Комплексный характер, сложность этих явлений, с большой долей вероятности в скором времени сформируют кризисную ситуацию для средств массовой информации Китайской Республики. Конечно, это не затронет развлекательные СМИ Тайваня. Их стабильность и преемственность станет источником понимания реального запроса общества, как на культуру, так и на внутреннюю и внешнюю политику. Однако велика возможность появления новых информационных СМИ, инициированных появляющимися в настоящее время влиятельными политическими силами, не ангажированными устоявшимися политическими доктринами ДПП и Гоминьдана. Логика геополитического противостояния США и КНР на Тайване при инфляции доверия к традиционным СМИ и начале периода доминирования Китая в этом пространстве подсказывает сценарии создания новых рупоров политической пропаганды. Либо же значительные изменения произойдут в среде «старых» медиа.

Уже в 2016 году, когда Китайская Республика будет избирать нового президента, исследователи политических процессов Тайваня смогут воочию наблюдать масштабное переформатирование пространства политической коммуникации этого региона.

 

 

 

 

 

Список использованной литературы:

 

1.       Adam Tyrsett Kuo. NCC approves Want Want purchase of CNS, imposes significant conditions // The China Post. - 2012. - 26.07.

2.       Amae, Yoshihisa. Pro-colonial or Postcolonial? Appropriation of Japanese Colonial Heritage in Present-day Taiwan // Journal of Current Chinese Affairs. - 2011. - №40 (1).

3.       An investigation into the influence of the United States media practices on the Taiwanese broadcasting television news // University of Johannesburg library and information centre URL: https://ujdigispace.uj.ac.za/bitstream/handle/10210/7139/KUANG-HUNG%20HSIAO_1996_MA.pdf?sequence=1 (дата обращения: 25,08.2014).

4.       Andrew Higgins. In Taiwan, a tycoon’s influence. He uses media to help prod closer China ties // The Washington Post. - 2012. - 22.01.

5.       Battle Beijing's Influence // Committee to protect journalists URL: http://www.cpj.org/2014/02/attacks-on-the-press-hong-kong-analysis.php (дата обращения: 25.03.2014).

6.       Chen J., Chen, B. Cultural Exchanges Between China and Taiwan Are Developed into A Deeper Level // People’s Daily. - 1996. - 15.04. 

7.       Chris Fuchs. The Remaking of Taiwan’s Media Landscape — And the China Factor // Tea leaf nation. - 2014. - 01.04.

8.       CNA and Staff Reporter. Taiwan to host fundraising concert for Japan quake relief efforts // Want China Times. - 2011. - 17.03.

9.       Cultural Hybridism in Taiwanese Television Variety Shows // The Bachelor of Communication Honours program URL: http://labsome.rmit.edu.au/files/HBTHESIS.pdf (дата обращения: 30.10.2014).

10.  Democratization, Liberalization and the Modernization of Election Communication in Taiwan // SOAS Centre of Taiwan Studies URL: http://www.soas.ac.uk/taiwanstudies/publications/workingpapers/file24472.pdf (дата обращения: 31.01.2014).

11.  Hsin-Yen Yang. Re-interpreting Japanomania: transnational media, national identity and the restyling of politics in Taiwan: Ph.D (Doctor of Philosophy) - University of Iowa, 2010.

12.  Hsin-Yen Yang. Re-interpreting Japanomania: transnational media, national identity and the restyling of politics in Taiwan: Ph.D (Doctor of Philosophy) - University of Iowa, 2010.

13.  Il Hyun Cho, Seo-Hyun Park. Anti-Chinese and Anti-Japanese Sentiments in East Asia: The Politics of Opinion, Distrust, and Prejudice // Chinese Journal of International Politics. - 2011. - №Vol. 4, No. 3.

14.  Ivy I-chu Chang. Colonial Reminiscence, Japanophilia Trend, and Taiwanese Grassroots Imagination in Cape No. 7 // Concentric: Literary and Cultural Studies. - 2010. - №36 (1).

15.  [1]Japan and Taiwan in a New Era. Possible Effects and Influence toward its Relationship. Yoshio KON , 2013.

16.  Jeremy Lin. The Tug of War Between Taiwan and China // International Business Times. - 2012. - 22.02.

17.  Junhao Hong. Cultural Relations of China and Taiwan: An Examination of Three Stages of Policy Change // Intercultural Communication Studies. - 1996. - №1.

18.  Lauly Li. Want Want bid to buy CNS rejected by NCC // The China Post. - 2013. - 21.02.

19.  [1]Lee, C. Thomas. Mass media and communication research in the Republic of China//In AMIC Travelling Seminar : 1st, Asia, Sep 5-29, 1971. Singapore: Asian Mass Communication Research & Information Centre.

20.  Market Shocks and Newspaper Ideology: Evidence from Taiwan // NTU's Computer and Information Networking Center URL: http://homepage.ntu.edu.tw/~chunfang/TWpapers.pdf (дата обращения: 23.04.2014).

21.  Masahiro Matsumura. Japan’s Policy Options for Taiwan // RIPS Policy Perspectives. - 2009. - №8.

22.  Media Monopoly: An Analysis of the Want Want Group’s Purchase of CNS Cable TV Services // URL: http://www.shs.edu.tw/works/essay/2013/03/2013032715005459.pdf (дата обращения: 11.02.2014).

23.  Media Monopoly: An Analysis of the Want Want Group’s Purchase of CNS Cable TV Services // URL: http://www.shs.edu.tw/works/essay/2013/03/2013032715005459.pdf (дата обращения: 11.02.2014).

24.  Michal Thim, Misato Matsuoka. The Odd Couple: Japan & Taiwan’s Unlikely Friendship // The Diplomat. - 2014. - 15.05.

25.  Mo Yan-chih. Ma seeks to end "anti-Japan" reputation // Taipei Times. - 2007. - 21.11. - Ст. 3.

26.  Next Media sale "threat to Taiwan democracy" // Asia Times Online URL: http://www.atimes.com/atimes/China_Business/NL04Cb01.html (дата обращения: 27.09.2014).

27.  Ping-Hung Chen Transnational cable channels in the taiwanese market // Gazette: The international journal for communication studies. - 2004. - № 66 (2).

28.  Protests mar Taiwan hearing on Next Media deal // Taiwan News. - 2012. - 29.11.

29.  Sharone Tobias. Internet and Press Freedom in Taiwan // The Diplomat. - 2013. - 28.06.

30.  Shih Hsiu-chuan. Japan still tops for Taiwanese // Taipei Times. - 2012. - 23.06.

31.  Shuling Huang. Nation-branding and transnational consumption: Japan-mania and the Korean wave in Taiwan // Media, Culture & Society. - 2011. - №33 (1). - С. 7.

32.  Staff Writer, with CNA. Japan retains big influence on Taipei pop culture: survey // Taipei Times. - 2011. - 08.07.

33.  Staff Writer, with CNA. Telethons raise money for Japanese earthquake victims // Taipei Times. - 2011. - 19.03.

34.  Taiwan Agrees with China’s Principles for Exchange // World Journal. - 1996. - 04.01.

35.  Taiwanese film on Japan’s quake to show in London // Ministry of culture. Repuplic of China (Taiwan) URL: http://english.moc.gov.tw/article/index.php?sn=1121 (дата обращения: 21.05.2014).

36.  Taiwanese Media's "Going alone with Beijing" is becoming more evident // NHK Broadcasting Culture Research Institute URL: http://www.nhk.or.jp/bunken/english/reports/pdf/report_14020101.pdf (дата обращения: 22.10.2014).

37.  Yih-Jye Hwang. Japan as “Self ” or “the Other” in Yoshinori Kobayashi’s On Taiwan // China Information. - 2010. - №Vol. 24, no. 1.

38.  Yin C. Chuang. Kawaii in Taiwan politics // International Journal of Asia Pacific Studies. - 2011. - Vol. 7, No. 3 .



[1] Shih Hsiu-chuan. Japan still tops for Taiwanese // Taipei Times. - 2012. - 23.06. - Ст. 5.

[2] Michal Thim, Misato Matsuoka. The Odd Couple: Japan & Taiwan’s Unlikely Friendship // The Diplomat. - 2014. - 15.05.

[3]Shuling Huang. Nation-branding and transnational consumption: Japan-mania and the Korean wave in Taiwan // Media, Culture & Society. - 2011. - №33 (1). - С. 7.

[4] Il Hyun Cho, Seo-Hyun Park. Anti-Chinese and Anti-Japanese Sentiments in East Asia: The Politics of Opinion, Distrust, and Prejudice // Chinese Journal of International Politics. - 2011. - №Vol. 4, No. 3. - С. 265-290.

[5]Shuling Huang. Nation-branding and transnational consumption: Japan-mania and the Korean wave in Taiwan // Media, Culture & Society. - 2011. - №33 (1). - С. 7.

[6]Cultural Hybridism in Taiwanese Television Variety Shows // The Bachelor of Communication Honours program URL: http://labsome.rmit.edu.au/files/HBTHESIS.pdf (дата обращения: 30.10.2014).

[7]Shuling Huang. Nation-branding and transnational consumption: Japan-mania and the Korean wave in Taiwan // Media, Culture & Society. - 2011. - №33 (1). - С. 7.

[8]Cultural Hybridism in Taiwanese Television Variety Shows // The Bachelor of Communication Honours program URL: http://labsome.rmit.edu.au/files/HBTHESIS.pdf (дата обращения: 30.10.2014).

[9]Shuling Huang. Nation-branding and transnational consumption: Japan-mania and the Korean wave in Taiwan // Media, Culture & Society. - 2011. - №33 (1). - С. 4.

[10]Там же.

[11]Hsin-Yen Yang. Re-interpreting Japanomania: transnational media, national identity and the restyling of politics in Taiwan: Ph.D (Doctor of Philosophy) - University of Iowa, 2010. - С. 43.

[12]Ping-Hung Chen Transnational cable channels in the taiwanese market // Gazette: The international journal for communication studies. - 2004. - № 66 (2). - С. 181.

[13]Hsin-Yen Yang. Re-interpreting Japanomania: transnational media, national identity and the restyling of politics in Taiwan: Ph.D (Doctor of Philosophy) - University of Iowa, 2010. - С. 51.

[14]Там же.

[15]Hsin-Yen Yang. Re-interpreting Japanomania: transnational media, national identity and the restyling of politics in Taiwan: Ph.D (Doctor of Philosophy) - University of Iowa, 2010. - С. 10.

[16] Там же. С. 96.

[17]Democratization, Liberalization and the Modernization of Election Communication in Taiwan // SOAS Centre of Taiwan Studies URL: http://www.soas.ac.uk/taiwanstudies/publications/workingpapers/file24472.pdf (дата обращения: 31.01.2014).

[18]Shuling Huang. Nation-branding and transnational consumption: Japan-mania and the Korean wave in Taiwan // Media, Culture & Society. - 2011. - №33 (1). - С. 8.

[19] Staff Writer, with CNA. Japan retains big influence on Taipei pop culture: survey // Taipei Times. - 2011. - 08.07. - Ст. 2.

[20]Ivy I-chu Chang. Colonial Reminiscence, Japanophilia Trend, and Taiwanese Grassroots Imagination in Cape No. 7 // Concentric: Literary and Cultural Studies. - 2010. - №36 (1). - С. 92.

[21]Yin C. Chuang. Kawaii in Taiwan politics // International Journal of Asia Pacific Studies. - 2011. - Vol. 7, No. 3 . - С. 1.

[22]Там же. С. 4.

[23]Hsin-Yen Yang. Re-interpreting Japanomania: transnational media, national identity and the restyling of politics in Taiwan: Ph.D (Doctor of Philosophy) - University of Iowa, 2010. - С. 139.

[24] Mo Yan-chih. Ma seeks to end "anti-Japan" reputation // Taipei Times. - 2007. - 21.11. - Ст. 3.

[25]Japan and Taiwan in a New Era. Possible Effects and Influence toward its Relationship. Yoshio KON , 2013. - С. 133.

[26] См.: Amae, Yoshihisa. Pro-colonial or Postcolonial? Appropriation of Japanese Colonial Heritage in Present-day Taiwan // Journal of Current Chinese Affairs. - 2011. - №40 (1). - С. 19-62.

[27] Yih-Jye Hwang. Japan as “Self ” or “the Other” in Yoshinori Kobayashi’s On Taiwan // China Information. - 2010. - №Vol. 24, no. 1. - С. 75-98.

[28] CNA and Staff Reporter. Taiwan to host fundraising concert for Japan quake relief efforts // Want China Times. - 2011. - 17.03.

[29] Staff Writer, with CNA. Telethons raise money for Japanese earthquake victims // Taipei Times. - 2011. - 19.03. - Ст. 1.

[30] Taiwanese film on Japan’s quake to show in London // Ministry of culture. Repuplic of China (Taiwan) URL: http://english.moc.gov.tw/article/index.php?sn=1121 (дата обращения: 21.05.2014).

[31] Junhao Hong. Cultural Relations of China and Taiwan: An Examination of Three Stages of Policy Change // Intercultural Communication Studies. - 1996. - №1. - С. 91.

[32] First off the Post: When Media Brokers Crossed the Taiwan Strait // Macquarie University. Faculty of Arts URL: http://www.arts.mq.edu.au/documents/5_Lonqing_Wang.pdf (дата обращения: 15.09.2014).

[33]Junhao Hong. Cultural Relations of China and Taiwan: An Examination of Three Stages of Policy Change // Intercultural Communication Studies. - 1996. - №1. - С. 94.

[34] См.: Annual Report of Cultural Exchanges of China and Taiwan. - Taipei: The Exchange Foundation, 1995.

[35]Junhao Hong. Cultural Relations of China and Taiwan: An Examination of Three Stages of Policy Change // Intercultural Communication Studies. - 1996. - №1. - С. 94.

[36] См.: China Radio & Television Yearbook 1995. - Beijing: China Radio & Television Publishing House, 1996.

[37]Junhao Hong. Cultural Relations of China and Taiwan: An Examination of Three Stages of Policy Change // Intercultural Communication Studies. - 1996. - №1. - С. 100.

[38]Junhao Hong. Cultural Relations of China and Taiwan: An Examination of Three Stages of Policy Change // Intercultural Communication Studies. - 1996. - №1. - С. 95.

[39] Chen J., Chen, B. Cultural Exchanges Between China and Taiwan Are Developed into A Deeper Level // People’s Daily. - 1996. - 15.04. - Ст. 5.

[40]Taiwan Agrees with China’s Principles for Exchange // World Journal. - 1996. - 04.01. - Ст. A2.

[41]China’s Films and Television Programs Allowed to Show in Taiwan // World Journal. - 1996. - 07.02. - Ст. A9.

[42]Junhao Hong. Cultural Relations of China and Taiwan: An Examination of Three Stages of Policy Change // Intercultural Communication Studies. - 1996. - №1. - С. 95.

[43] См.: Lin Chun, Wei Daniel Conceptual and Structural Confusions of a Mediated Debate over Public Service Broadcasting in Taiwan. - Tuebingen: European Research Center on Contemporary Taiwan, 2012.

[44] Market Shocks and Newspaper Ideology: Evidence from Taiwan // NTU's Computer and Information Networking Center URL: http://homepage.ntu.edu.tw/~chunfang/TWpapers.pdf (дата обращения: 23.04.2014).

[45]Там же.

[46]  Chris Fuchs. The Remaking of Taiwan’s Media Landscape — And the China Factor // Tea leaf nation. - 2014. - 01.04.

[47] Там же.

[48] Sharone Tobias. Internet and Press Freedom in Taiwan // The Diplomat. - 2013. - 28.06.

[49] Andrew Higgins. In Taiwan, a tycoon’s influence.He uses media to help prod closer China ties // The Washington Post. - 2012. - 22.01.

[50] Battle Beijing's Influence // Comitee to protect journalists URL: http://www.cpj.org/2014/02/attacks-on-the-press-hong-kong-analysis.php (дата обращения: 25.03.2014).

[51]Там же.

[52]Media Monopoly: An Analysis of the Want Want Group’s Purchase of CNS Cable TV Services // URL: http://www.shs.edu.tw/works/essay/2013/03/2013032715005459.pdf (дата обращения: 11.02.2014).

[53] Next Media sale "threat to Taiwan democracy" // Asia Times Online URL: http://www.atimes.com/atimes/China_Business/NL04Cb01.html (дата обращения: 27.09.2014).

[54] Adam Tyrsett Kuo. NCC approves Want Want purchase of CNS, imposes significant conditions // The China Post. - 2012. - 26.07.

[55] Media Monopoly: An Analysis of the Want Want Group’s Purchase of CNS Cable TV Services // URL: http://www.shs.edu.tw/works/essay/2013/03/2013032715005459.pdf (дата обращения: 11.02.2014).

[56]Taiwanese Media's "goeing alone with Beijin" is becoming more evodent // NHK Broadcasting Culture Research Institute URL: http://www.nhk.or.jp/bunken/english/reports/pdf/report_14020101.pdf (дата обращения: 22.10.2014).

[57] Protests mar Taiwan hearing on Next Media deal // Taiwan News. - 2012. - 29.11.

[58] Lauly Li. Want Want bid to buy CNS rejected by NCC // The China Post. - 2013. - 21.02.

[59]Lee, C. Thomas. Mass media and communication research in the Republic of China//In AMIC Travelling Seminar : 1st, Asia, Sep 5-29, 1971. Singapore: Asian Mass Communication Research & Information Centre. C .7.

[60]An investigation into the influence of the United States media practices on the Taiwanese broadcasting television news // University of Johannesburg library and information centre URL: https://ujdigispace.uj.ac.za/bitstream/handle/10210/7139/KUANG-HUNG%20HSIAO_1996_MA.pdf?sequence=1 (дата обращения: 25,08.2014).

[61]Jeremy Lin. The Tug of War Between Taiwan and China // International Business Times. - 2012. - 22.02.

[62]An investigation into the influence of the United States media practices on the Taiwanese broadcasting television news // University of Johannesburg library and information centre URL: https://ujdigispace.uj.ac.za/bitstream/handle/10210/7139/KUANG-HUNG%20HSIAO_1996_MA.pdf?sequence=1 (дата обращения: 25,08.2014).

[63] См.: Representing anti-Americanism in Taiwan’s major dailies // Chinese Communication Society URL: http://ccs.nccu.edu.tw/UPLOAD_FILES/HISTORY_PAPER_FILES/125_1.pdf (дата обращения: 06.05.2014).

[64]DPP denies report of pressure from US // The China Post. - 2014. - 05.04.

[65]DPP: Global media overwhelmingly support CSSTA protest // Taiwan News. - 2014. - 31.03.

1-10 of 27